Филипп больше заботился об удовольствии, чем о власти, и, возможно, предпочел бы, чтобы его оставили в покое. Но теперь, подталкиваемый своими друзьями, он подстегнул себя к активным действиям. Он или они, под носом у герцога дю Мэна, купили поддержку королевских войск. Они заручились поддержкой политических и военных знатных особ, пообещав им должности, и обнадежили Парламент надеждами на возобновление прежних привилегий. 2 сентября 1715 года — на следующий день после смерти Людовика XIV — Филипп созвал Парижский парламент, предводителей дворянства и главных чиновников государства во Дворец правосудия. Герцог дю Мэн пришел в надежде получить регентство, но дерзость, наглость и красноречие герцога д'Орлеана превзошли его. «Я никогда, — обещал Филипп, — не буду иметь иной цели, кроме как облегчить положение народа, восстановить порядок в финансах, поддержать мир внутри страны и за рубежом, восстановить единство и спокойствие Церкви. В этом мне помогут мудрые представления этого августейшего собрания, о чем я и прошу в ожидании»;16 Т. е. он предложил вернуть Парламенту то «право на пересуды» (против королевских указов), которое покойный король отрицал и игнорировал. Этот ловкий ход принес успех; Парламент почти единогласно объявил Филиппа регентом и предоставил ему полный контроль над Советом. Герцог дю Мэн протестовал, что эти меры противоречат воле покойного короля, и что в таких условиях он больше не может отвечать за личность короля-мальчика и должен просить освободить его от этой обязанности. Филипп и Парламент поверили ему на слово, и Мэн, разъяренный, но беспомощный, удалился в Ссо и под тирады своей жены. Филипп д'Орлеан в возрасте сорока двух лет стал на восемь лет регентом Франции.

III. БУМ И КРАХ: 1716–20

Его первой задачей было восстановление финансового порядка и стабильности в государстве. Он унаследовал обанкротившееся правительство с долгом в 2 400 000 000 ливров, к которому добавился плавающий долг в 590 миллионов ливров в виде billets d'état — королевских векселей, циркулировавших в стране и теперь стоивших едва ли треть от своей номинальной стоимости. Чистые поступления правительства за 1715 год составили 69 миллионов ливров, расходы — 147 миллионов. Большая часть доходов, ожидаемых в 1716 году, была потрачена заранее.17

Сен-Симон посоветовал сразу объявить о банкротстве. Герцог Адриен Морис де Ноай протестовал. Регент пошел на компромисс, приняв несколько промежуточных мер по экономии и реформам. Армия была сокращена до 25 000 человек; уволенные солдаты освобождались от налогов на шесть лет; те, у кого было восемь детей, освобождались навсегда. Налоги на хвост, габель, капитуляцию и другие были снижены; злоупотребления при их взимании были осуждены, и некоторые из них были устранены. Сотни ненужных правительственных чиновников были уволены — 2400 только в Париже. В марте 1716 года была учреждена Палата правосудия, куда вызывались все финансисты, купцы, производители боеприпасов и другие лица по подозрению в обмане правительства. Здесь Ноайль, привыкший к военным мерам, устроил настоящий террор; тем, кто выдаст своих неплательщиков, обещали снисхождение; доносчикам обещали пятую часть всех средств, взысканных с их помощью; за вмешательство в дела доносчиков полагалась смертная казнь; конфискация имущества и пожизненное заключение на галеры были предусмотрены для тех, кто давал ложные показания о своих финансах. Некоторых осужденных повесили, некоторых посадили на столбы перед ликующим народом; несколько финансистов, не надеясь оправдаться, покончили с собой. Результаты не соответствовали методам. Большинство виновных добились освобождения от допроса или осуждения, подкупив чиновников Палаты, друзей регента или его любовниц. Коррупция доходила до того, что вместо виновных взятки предлагали придворные. Одного финансиста оштрафовали на 1 200 000 ливров, и один придворный пообещал, что штраф будет прощен за вознаграждение в 300 000 ливров. «Мой дорогой граф, — сказал финансист, — вы пришли слишком поздно; я только что заключил аналогичное соглашение с вашей женой за половину этой суммы».18 В эдикте о роспуске Палаты правосудия (март 1717 года) с редкой для правительств откровенностью говорилось, что «коррупция получила столь широкое распространение, что ею заражены почти все сословия, так что справедливые наказания не могут быть применены к столь большому числу виновных без опасного нарушения торговли, общественного порядка и государства». Чистая прибыль правительства по окончании инквизиции составила около семидесяти миллионов франков.19