Кое-что осталось и после фиаско. Сельское хозяйство выиграло от повышения стоимости своей продукции и обесценивания валюты. Промышленность, стимулируемая низкими процентами и высокими ценами, быстро восстанавливалась; повсюду появлялись новые предприятия. Внутренняя торговля выиграла от снижения внутренних пошлин; торговля, когда хаос утих, возобновила свое распространение за границей. Средние классы, для которых стремление к наживе было естественным и необходимым, остались невредимыми и расширились. Финансисты умножили свое число и власть. Дворянство выиграло, выплачивая свои долги в подешевевшей валюте, но потеряло лицо, проявив в лихорадке спекуляций столь вопиющую распущенность, как ни в одном другом сословии. Регентство осталось запятнанным своей неверностью финансовым обязательствам и продолжающейся роскошью на фоне повсеместных бедствий. Анонимный критик жаловался, что «потребуются столетия, чтобы искоренить зло, за которое ответственен Лоу, приучивший людей к легкости и роскоши, вызвавший их недовольство своим положением, поднявший цены на еду и ручной труд и заставивший все классы торговцев искать непомерных прибылей».30 Но тот же коммерческий дух стимулировал экономику и интеллект Франции, одновременно понижая моральный тон французского общества. К 1722 году французская экономика восстановилась в достаточной степени, чтобы регент с легкой совестью правительства вернулся к своим привычным методам доброго правления и щедрого прелюбодеяния.

IV. РЕГЕНТ

Его мать-немка предупреждала его, чтобы он сдерживал свою приветливость. «Лучше быть добрым, чем суровым, — говорила она ему, — но справедливость состоит в том, чтобы как наказывать, так и награждать; и несомненно, что тот, кто не заставляет французов бояться его, скоро будет бояться их, ибо они презирают тех, кто их не запугивает».31 Филипп, воспитанный Монтенем, восхищался английской свободой и с оптимизмом говорил о том, что его подданные не будут слепо повиноваться ему, но будут достаточно умны, чтобы позволить ему объяснить им причины его законов. Он символизировал дух своего режима, покинув Версаль и переехав жить в Пале-Рояль, в сердце и лихорадке Парижа. Ему не нравились церемонии и публичность придворной жизни, и он оставил их в прошлом. Для большего удобства и уединения он устроил так, чтобы юный король жил не в Версале, а в замке в пригороде Венсенн. Отнюдь не отравив мальчика, как утверждали сплетники, Филипп проявил к нему всю доброту и должную субординацию, так что Людовик XV на всю жизнь сохранил благодарное воспоминание о заботе, которую проявлял к нему регент.32

Через два дня после погребения Людовика XIV Филипп приказал выпустить из Бастилии всех заключенных, кроме тех, кто был известен как виновный в серьезных преступлениях против общества. Сотни этих людей были заключены в тюрьму на основании секретных писем (lettres de cachet) покойного короля; большинство из них были янсенистами, обвиненными только в религиозном несоответствии; другие находились в заключении так долго, что никто, даже они сами, не знал причины. Один человек, арестованный тридцать пять лет назад, никогда не представал перед судом и не знал причины своего заключения; освобожденный в преклонном возрасте, он оказался в недоумении от свободы; он не знал ни одной души в Париже и не имел ни одного су; он просил, и ему разрешили остаться в Бастилии до конца своих дней.

Исповедник умершего короля, Мишель Ле Телье, преследовавший янсенистов, был изгнан из Парижа. Регент посоветовал враждующим группировкам в церкви утихомирить свои споры. Он подмигивал подпольным протестантам и назначал некоторых из них на административные должности. Он хотел возобновить действие либерального Нантского эдикта, но иезуиты и янсенисты дружно осудили такую терпимость, а его министр Дюбуа, претендовавший на кардинальскую шапку, отговорил его.33 «Справедливость, в которой протестантам отказали две церковные фракции, была завоевана для них только философией».34 Регент был вольтерьянцем еще до Вольтера. У него не было заметных религиозных убеждений; при благочестивом Людовике XIV он читал Рабле в церкви;35 Теперь же он позволил Вольтеру, Фонтенелю и Монтескье публиковать книги, которые всего за несколько лет до этого были бы запрещены во Франции как противоречащие христианской вере.