— Ким Петрович поручил? — понял Пантёлкин. — Нет, Жора, каяться не стану. А Киму передай, что комментариев не будет…

* * *

С Дзержинским все получилось просто. Временный комендант объекта «Горки» товарищ Москвин получил в свое распоряжение все ключи, в том числе от опечатанного сейфа, где хранились личные бумаги Вождя. Леонид забрал только одну папку, но и ее хватило. Осенью 1918-го товарищ Дзержинский был вынужден дать собственноручные показания в связи с получением немалой суммы в фунтах, переданной через датского поверенного в делах. Речь шла об освобождении великих князей, запертых в Петропавловке. К этому времени одному из них, Гавриилу Константиновичу, уже удалось тайно покинуть страну. Дело было слишком ясным, Первочекист даже не пробовал ничего отрицать, лишь упирал на политическую безвредность высокородных заложников. Именно тогда пораженный Вождь сказал Максиму Горькому, недобрым словом поминая изменника: «Лицо как у святого, а сам — вор и взяточник».

Почему бывшего руководителя ВЧК не отдали под трибунал, а восстановили в должности, Леонид так и не понял. Видать, слишком много силы успел набрать Феликс Эдмундович, слишком много секретов держал под рукой. Что ж, пришла пора заплатить по счетам.

Несколько страниц, взятых из сейфа, Первочекист нашел в своей служебной квартире, прямо на рабочем столе. Рядом лежал свежий номер «Правды». Если бы намек не был понят, Леонид прислал бы на следующий день уже сверстанный макет главной партийной газеты с текстом признания на первой полосе. Полчаса работы для бывшего наборщика Пантёлкина.

Обошлось… Сердце, источенное ненавистью и кокаином, не выдержало.

Похороны Дзержинского прошли очень скромно — найденные на столе покойного бумаги говорили сами за себя. Разговоры успели вовремя пресечь, но смутный остаток остался. Леонид ждал, что его вызовет товарищ Ким для откровенного разговора, но этого не случилось. Кажется, секретарь ЦК тоже что-то понял. В сейфе Вождя имелись разные документы.

* * *

— Лёнька!..

Пантёлкин открыл глаза. Лафар был рядом, шагах в двух. Смотрел недобро, пистолет держал в руке.

— Ким Петрович на тебя очень рассчитывал. Он доверял тебе, даже про свою семью рассказал…

Бывший чекист молча кивнул, вспомнив цветную фотографию. Старик и мальчик, два Николая Лунина…

— Ты был очень нужен. Именно сейчас, когда мы вот-вот восстановим Канал, нам потребуются разведчики, первопроходцы… А ты хотел уйти на Тускулу. Зачем? Там же белогвардейцы! И все равно Ким запретил тебя убивать. Ты мог остаться во Франции, уехать куда-нибудь подальше, это отставка, но не смерть.

Леонид не стал спорить. Отставка — с пулей в бедре, с полицией, идущей по свежем следу. Добрый-добрый товарищ Ким. И верная Мурка, Маруся Климова…

— Ты вернулся, Лёнька. Для чего? Эти бумаги никому в стране не нужны, они могут понадобиться только за кордоном, чтобы скомпрометировать РКП(б). Кому решил бумаги продать? Белогвардейцам? Англичанам? Не молчи, Леонид, я же и по-другому спросить могу. Живым ты отсюда все равно не выйдешь, кровь до утра замоют, но умирать лучше без мучений — человеком, а не мешком с переломанными костями.

Сердце зашлось болью, но бывший старший оперуполномоченный все-таки улыбнулся:

— Не надо, Жора! Убей сразу, и я не обижусь. Не было у меня в жизни друзей, только ты да Блюмкин. Яшка — сволочь редкая, но он меня спас. А ты… Дай умереть с легкой душой, тебя не проклиная!

Выдохнул — в глаза друга посмотрел. Понял. Отвел взгляд…

— С чего начнешь? — хмыкнул. — У меня нога простреленная, до сих пор ноет. На фронте обычно по свежим ранам лупили, пока шомпол на огне калился.

Провел рукой по брюкам, пальцем указал:

— Здесь! Штаны снять — или так обойдешься?

— Лёнька, не надо!

Лафар подошел совсем близко, присел, пристроив пистолет под рукой, взглянул снизу вверх:

— Расскажи все, я заступлюсь перед Кимом. Нарушу приказ, черт с ним, отвезу тебя в Столицу… Что, сильно ранили?

Пантёлкин пожал плечами. Рука вновь скользнула по бедру, спустилась ниже, к лодыжке.

— Всюду болит, не хожу — ковыляю… Только врешь ты, Жора, не умеешь ты приказы нарушать!..

Ответом был хрип — негромкий, полный боли. Тяжелое тело завалилась на бок, дернулось раз, другой… Лёнька Пантелеев, сыщиков гроза, подобрал оружие, прицелился.

Стрелять не пришлось. «Ступер», короткий огрызок стальной спицы, вошел точно в горло. Пользоваться такими вещами Лёньку научили еще в питерском домзаке. Ничего сложного, тупой конец следует обмотать бечевкой, на острый — ластик насадить. Спрятать можно, где угодно — в брючине, например, к нижнему шву поближе. Битый «вертухай» такую заначку сразу срисует, а для фраера вполне сойдет.

Уходя, Леонид не выдержал, оглянулся. На мертвом лице — мертвые пустые глаза. Белые губы сжаты, на желтом лбу — незнакомые резкие морщины. Георгий Георгиевич Лафар бросил друга Лёньку, не взял с собой.

Заплакать бы, да слез не осталось.

7