Читаем Век Наполеона полностью

Одежда менялась медленнее. Зажиточные мужчины уже давно приняли, а теперь отказывались отказываться от некогда благородной амуниции: треугольной шляпы с высоким воротом, шелковой рубашки, галстука-бабочки, цветного и расшитого жилета, пальто до колена, бриджей, заканчивающихся на разных уровнях ниже колен, шелковых чулок и туфель с пряжками на квадратных ногах. В 1793 году Комитет общественной безопасности попытался «изменить нынешний национальный костюм, чтобы он соответствовал республиканским привычкам и характеру Революции»;37 Но только низшие слои среднего класса приняли длинные брюки рабочих и торговцев. Сам Робеспьер продолжал одеваться как лорд, и ничто не превосходило по великолепию официальные костюмы директоров, которые носил Баррас. Только в 1830 году панталоны одержали победу над бриджами до колен (кюлотами). Только санкюлоты носили красный чепец революции и карманьолу.*

На женскую одежду повлияло убеждение революции в том, что она идет по стопам республиканского Рима и периклеанской Греции. Жак-Луи Давид, доминировавший во французском искусстве с 1789 по 1815 год, брал для своих ранних сюжетов классических героев и одевал их в классическом стиле. Так и парижские модницы после падения пуританского режима Робеспьера отказались от петитов и сорочек, приняв в качестве основной одежды простое струящееся платье, достаточно прозрачное, чтобы обнажить большинство мягких контуров, которые очаровывали никогда не пресыщенного мужчину. Линия талии была необычайно высокой, поддерживая грудь; вырез был достаточно низким, чтобы предложить обширный образец; а рукава были достаточно короткими, чтобы продемонстрировать соблазнительные руки. На смену шляпкам пришли бандо, а туфли на высоком каблуке — туфли без каблука. Врачи констатировали смерть нарядно одетых женщин, которые в театре или на променаде подвергались воздействию быстро падающей температуры парижских вечеров.38 Тем временем Incroyables и Merveilleuses — невероятные мужчины и чудесные женщины — пытались привлечь к себе внимание экстравагантными нарядами. Одна группа женщин, появившаяся в мужском наряде в Совете Парижской коммуны в 1792 году, получила мягкий выговор от Шометта, генерального прокурора: «Вы, опрометчивые женщины, которые хотят быть мужчинами, разве вы не довольны своей участью? Чего вы еще хотите? Вы господствуете над нашими чувствами; законодатель и судья у ваших ног, ваш деспотизм — единственный, с которым не может бороться наша сила, потому что это деспотизм любви, а следовательно, дело природы. Во имя этой самой природы оставайтесь такими, какими вас задумала природа».39

Однако женщины были уверены, что могут улучшить природу. В объявлении в Moniteur за 15 августа 1792 года мадам Брокен сообщила, что у нее еще не закончился «знаменитый порошок для окрашивания рыжих или белых волос в каштановый или черный цвет за одно применение».40 При необходимости на неудовлетворительные волосы надевали парик, который во многих случаях делали из отрезанных локонов гильотинированных девушек.41 В 1796 году для мужчин из высших и средних слоев было вполне обычным делом носить волосы длинными и заплетенными в косу.42

В течение первых двух лет Революции 800-тысячное население Парижа жило своей обычной жизнью, обращая лишь случайное внимание на то, что происходило в Собрании или тюрьмах. Для высших классов жизнь была достаточно приятной: семьи продолжали обмениваться визитами и ужинами, посещать танцы, вечеринки, концерты и спектакли. Даже в жестокий период между сентябрьской резней 1792 года и падением Робеспьера в июле 1794 года, когда в Париже было казнено 2800 человек, жизнь почти всех оставшихся в живых проходила в привычном кругу работы и игр, сексуальных устремлений и родительской любви. Себастьен Мерсье сообщал в 1794 году:

Иностранцы, читающие наши газеты, представляют нас всех в крови, в лохмотьях, ведущих жалкий образ жизни. Судите, как они удивятся, когда дойдут до великолепной аллеи Елисейских полей, по обе стороны которой стоят элегантные фаэтоны и очаровательные, прекрасные женщины; а потом… эта волшебная перспектива, открывающаяся над Тюильри, и… эти великолепные сады, теперь более пышные и ухоженные, чем когда-либо!43