Читаем Век Екатерины полностью

Возвратился в Санкт-Петербург к Рождеству 1773 года. Выглядел отменно — посвежевший, поздоровевший, двухметровый красавец. Обнял сына — Федору стукнуло уже восемнадцать, был такой же рослый, как отец, но черты имел более изящные — повлияла порода Ягужинских. Обучался в Пажеском корпусе, чтобы делать потом карьеру при дворе, а в военные идти не хотел: ну и правильно, хватит того, что его отец послужил царю и Отечеству на полях Европы и в горах Крыма.

Сын спросил:

— Завтра новогодний маскерад в Зимнем, мы приглашены. Ты пойдешь?

— Уж не знаю, Федюня, право. Светская суета мне претит — эти никчемушние разговоры, танцы, гвалт…

— Ах, да ты совсем стал бирюк у себя в деревне. Соглашайся, папенька. Вместе порезвимся.

— Маменька-то едет?

— Непременно, а как же!

— Ну, вот видишь. Мы по-прежнему с нею в распре. Ехать в разных каретах глупо, а в одной как-то несообразно.

— Ничего нет проще: ты, насколько я знаю, приглашен на обед к Потемкину завтра?

— Да, имел честь.

— После с ним в карете и отправляйся.

— Да удобно ли?

— Вы же с ним друзья и соратники по турецкой кампании. Он и сам тебя пригласит, вот увидишь.

— Коли пригласит, то не откажусь.

— Стало быть, до встречи на маскераде! То-то выйдет весело!

2

А Потемкин в то время не был еще в зените славы, хоть и пользовался благосклонностью государыни, разрешавшей ему приватную с ней переписку. Но с Петром Федоровичем продолжал дружить, и нередко вместе они охотились, а потом бражничали, запивая свежую кабанятину молодым вином.

— Здравствуй, здравствуй, Апраксин, — руки развел для братских объятий однополчанин. — Рад тебя видеть преисполненным сил и энергии. Хорошо бы и мне отдохнуть в деревне. Но дела не отпустят. Да и матушка-хозяюшка тож… Ты-то со своей не пошел на мир?

— Да какое там! Хуже не бывает. Видимо, подам на развод.

— Те-те-те, — щелкнул языком Григорий Александрович. — Церковь разводы не поощряет. Очень веские нужны аргументы.

— Аргумент один — женина неверность. Я рогат — это факт. И свидетелей их амурных свиданий предостаточно.

— Не страшишься огласки-то?

— А чего страшиться, коли все уже и так знают? Надо довести дело до конца. Я надеюсь, ежели чего, ты замолвишь слово перед матушкой-хозяюшкой?

— Разумеется, окажу всякое содействие.

За обедом, при посторонних, говорили на отвлеченные темы, а затем Потемкин, как предполагал Федор, пригласил приятеля ехать вместе на маскарад. Оба по дороге в карете нацепили карнавальные маски: Петр Федорович синюю атласную в серебристых звездочках, а Григорий Александрович — красную бархатную с крючковатым носом и довольно узкими прорезями для глаз, что скрывало его бельмо на правом зрачке. Будучи оба в париках (у Потемкина рыжеватосерый, у Апраксина белый) и в партикулярном платье (Петр Федорович в темно-зеленом камзоле с золотым шитьем, а Григорий Александрович в светло-фиолетовом с блестками), запросто могли рассчитывать на неузнаваемость — первое условие подобных увеселений, где простой поручик мог зафлиртовать с именитой фрейлиной, а наследник престола, наоборот, снизойти до какой-нибудь скромной барышни.

Зимний дворец был в огнях, слышалась бравурная музыка, а кареты с гостями следовали к парадному входу одна за другой. Дамы с пышными высокими париками и глубокими декольте, кавалеры в чулках и изящных туфлях с пряжками, ароматы дорого парфюма, а порой и нюхательного табака, слуги-арапы в ливреях, вазы с фруктами, бледно-желтое и рубиновое вино в бокалах, оживленные речи — вся эта кутерьма поглотила Потемкина и Апраксина, закружила водоворотом, и они то теряли друг друга из виду, то внезапно опять встречались, улыбаясь и кланяясь.

— Распознал матушку-хозяюшку? — на ухо спросил приятель с усмешкой.

— Нет, а в чем она нынче?

— Не скажу, а не то еще увлечешь с собою супротив моего желания.

— Да помилуй Бог!

— Я шучу, шучу. Догадайся сам. Токмо будь осторожен и не спутай с какой-нибудь Дашковой.

— Вот потеха!

Не успел приглядеться к фланирующим дамам в масках, как услышал знакомый голос:

— Я узнал тебя, папенька.

Федор был в малинового цвета камзоле, розовых чулках и розовом платке на шее. Маска тоже розовая.

— Фу, да ты одет чересчур по-женски, я смотрю.

— Это последний писк парижской моды.

— Станут говорить, что Апраксин-младший — совершенная баба.

— Пусть вначале меня узнают в этом одеянии. Ты танцуешь?

— Нет пока.

— Ну а я имел счастье покружить в котильоне с некоей барышней в голубом. Говорила со мной по-аглицки. Спрашиваю, как к ней обращаться. Отвечает: «Элизабет». Вон она, видишь, у окна?

— Ох, какая милашка! Плечи будто бы у античной статуи.

— И не только плечи, папа. В декольте там такие пышечки…

— Федор, ты похож на мартовского кота.

— А ея товарка не хуже: вылитая Психея.

— Или Цирцея. Только, я гляжу, в интересном положении.

— Да, она не танцует. Ну, да я найду себе еще спутницу к менуэту, а тебе уступаю Элизабет.

— Ах, к чему подобные жертвы? Я ведь тоже могу найти, коли захочу. А могу и вовсе не танцевать.

— Не упрямься, папенька, ты у нас еще ого-го, увлечешь любую!