Читаем Вечный странник полностью

Кюркчян не хотел верить слышанному. Портрет одобрен заказчиком, за него выдана двойная плата. И все же уважение к Комитасу, его искреннее чувство негодования заставили художника взяться за мастихин. Он чуть не плача начал соскабливать с холста не высохшие еще краски. Чувствуя как переживает за картину Кюркчян, Комитас обнял его за плечи и сказал:

— Прошу тебя, не обижайся. Я знаю, ты делал это с любовью, но, связав меня с небесами, ты убил тем самым меня, ты оторвал меня от родной земли, от моего народа... — Комитас вздохнул, помолчал и потом добавил: — А я не знаю ничего более святого, чем душа моего народа...

В 1907 году в Швейцарии организовав новый хор, Комитас выступил с лекциями и концертами в Цюрихе, Лозанне, Берне, Женеве. По поводу его концерта в Лозанне швейцарские газеты писали: «Армения, как и Швейцария, страна гор и долин, однако армяне, вдохновленные своей природой, творят чудеса, в то время как мы..."

Дорога странствующего музыканта привела Комитаса в Италию. Он приехал в Венецию, где выступил с концертом и лекцией. Здесь же он не долгое время работал над книгами хазов в хранилище древних армянских рукописей, на острове Св. Лазаря.

На этот раз Комитас возвращался в Вагаршапат, заслужив широкое признание мировой музыкальной общественности.

Скучные будни монастырской жизни не могли помешать Комитасу в осуществлении его замыслов, но все же временами им овладевало тягостное чувство одиночества. Длившаяся больше года поездка по городам и странам Европы позволила ему выполнить часть намеченной програмы. В Париже Комитас издал свой первый сборник «Армянская лира», куда вошли двенадцать песен. Этими концертами он осуществил давнишнее свое желание — познакомить европейцев с армянской песней. Тогда же он получил возможность ознакомиться с новейшими музыкальными течениями и их представителями. И чем глубже он знакомился с ними, тем сильнее проявлялась в нем жажда нового.

И в Эчмиадзине его ждала работа — опять хор, оркестр, работа над хазами, собирание народных песен, их исследование и обработка. Но во всем этом он один, один, и вокруг него пустота. В минуту усталости и душевной опустошенности он получил из Парижа письмо от Маргариты Бабаян и тут же сел писать ответ: «Как обрадовало меня твое письмо. Действительно, я давно не писал ничего ни тебе, ни моим друзьям, которые хотя и находятся далеко, но очень близки мне. И голова устала, и душа, я стал неспокоен, терпение мое иссякло. Представь, живешь в тумане и жаждешь увидеть яркий свет, вознестись, вознестись высоко-высоко, жить где-то рядом с палящим солнцем, но не находишь дороги и задыхаешься в этом поганом воздухе. Нет человека, перед которым можно было открыть сердце и от которого можно было услышать слово разумное: как сыч, сижу с утра до вечера за своим столом и пишу, пишу... Настает время отдыха, хочу кому-нибудь спеть или сыграть написанное и не нахожу никого. Выхожу из комнаты и, как тигр один расхаживаю в саду или у себя на веранде. Удивляюсь, как я до сих пор не сошел с ума в атмосфере такой затхлости. То хочется бежать куда-то, то хочется запереться отшельником и трудиться, но что же я тоща делаю, если не тружусь?.. Хочу, чтобы было иначе, хочу жить только с музыкой, чтобы ничто меня не мутило, мысль мою не путало, душу не смущало бы и совесть мою не убило... Но я не отчаиваюсь, продолжаю работать, много вещей написал, многое сделал...»

Атмосфера в Эчмиадзине стала еще более невыносимой после смерти Хримяна Айрика. Приутихшие на время противники Комитаса вновь стали плести против него интриги. И очень скоро сумели враждебно настроить против него новоизбранного католикоса Измирляна. Сначала это отразилось на жаловании Комитаса. Если светскому педагогу, приглашенному со стороны, было положено три тысячи рублей в год, то Комитасу, как преподавателю музыки в семинарии, платили в десять раз меньше. Кроме этого, он получал жалование архимандрита, что составляло приблизительно такую же сумму. Это посчитали достаточным и урезали ему преподавательское жалование. Такое оскорбительное решение послужило поводом, чтобы Комитас написал отречение.

«Святейшему католикосу всех армян Маттеосу II.

Двадцать лет я состою в братии престольного св. Эчмиадзина. Вступил в нее с целью служения. В течение двадцати лет окружающие не давали мне делать то, что я мог бы делать, ибо вокруг себя я видел только козни и интриги. Нервы мои сдали, далее терпеть все это нет у меня сил. Ищу покоя — не нахожу; жажду честно работать — встречаю препятствия; пытаюсь держаться в стороне — заткнуть уши, чтобы не слышать; закрыть глаза, чтобы не видеть; сдерживаю себя, чтобы не впасть в соблазн; обуздываю чувства, чтобы не гневаться — но не могу. Я человек и не могу так более. Совесть моя гибнет, энергия иссякает, жизнь уходит, и только сомнение свивает гнездо в глубине моего существа.