Читаем Вечный Робинзон (СИ) полностью

Главное, однако, заключалось в том, что он впервые не случайно, а систематически открылся для самого себя, если не на всю, то на достаточную психическую глубину: и та пучина бессознательного, которая составляла его истину, и которой он не желал знать, была изрядно потеснена. Открывшееся пе­ред Ильей пространство собственной души образовало новое поле активности, работая на котором, он мог самоутвер­ждаться независимо от внешних возможностей, от наличия которых он так зависел раньше.

Всё вместе взятое сообщило Илье личную силу, не бывшую ранее, и её сразу же ощутил Рустам, всегда смущавшийся не­достатком мужественности у своего друга. Впоследствии он признавался Илье, что был изумлён и восхищён в тот вечер: что он почувствовал в Илье такую мощь, которая ему самому только снилась. “Так продрать самого себя!” - в глазах Рус­тама это было великим подвигом. Отныне он стал ждать от Ильи чудес, он готов был поклоняться ему… Но, к сожале­нию, сила честолюбивого самоуничижения отнюдь не равна силе покаяния. Илья стал сильным, как и Рустам, но скорее силою Противника, чем силою Бога. Вина в тот вечер они так и не выпили по причине сурово­го ригоризма Ильи. Слово “педалирование” было подхваче­но Рустамом, и стало их общим термином для обозначения всякого рода духовного сладострастия.

Глава 21

Предательство.

Хуанито твёрдо решил не посвящать Лючию в свои рево­люционные дела. В нем нарастало, сначала подспудное, а по­том и осознанное недоверие к жене. Она осталась за барье­ром жертвы и клятвы, принесённой Хуаном и его соратниками. Осталась в мире соглашательства и шкурничества, к которому Хуан не мог отнестись без настороженности. Пастухи этого мира охотились на него, как на волка. Последнее время у него выработалась невольная привычка: подымаясь по лестнице к своей квартире, замедлять шаги и прислушиваться к возмож­ному зловещему шуму обыска и засады. Хотя он и понимал, что это бессмысленно, но всё же подчинялся спонтанной сторож­кости, следуя древнему инстинкту зверя и прислушива­ясь не столько к наружному шуму; сколько к внутренним ощущениям, которые могли сказать больше.

Необходимость считаться с подстерегающей опасностью была частью новой его жизни, которая поглотила его почти без остатка. Он много занимался теоретическими вопросами Революции, интересовался, в этой связи, общими мировоз­зренческими проблемами, штудировал классиков марксизма и Льва Троцкого, делал конспекты и попутно записывал свои суждения.

Хуан не прятал своих записей, и Лючия тайком просмат­ривала их. Между супругами росло отчуждение, и Лючия бо­лезненно это отчуждение переживала. Тайна, которой окру­жил себя Хуанито, не могла остаться незамеченной ею, и Лю­чия, конечно, догадывалась о содержании этой тайны. Она не смела явно нарушать священный покров, задавая мужу бес­тактные вопросы, но стремилась проникнуть сквозь него са­мостоятельно. Стремление это отчасти было продиктовано желанием быть прикосновенной к делам мужа и тем восста­новить нарушенное душевное с ним единство, но больше - желанием измерить для себя степень опасности, которой под­вергался Хуан, а через него и она сама. Кроме того, она не­много завидовала Хуану, и в том, что у него есть своя инте­ресная жизнь, которой у неё не было, и в том, что, - как она могла судить по запискам, - Хуан был не без таланта; ей тоже хотелось быть умной и одарённой.

Когда она однажды сказала Хуану с оттенком многозна­чительности, как бы открывая в себе другому неизвестную ему. возвышающую сторону, что она читает всё, что он пи­шет, Хуан наружно выказал сдержанность, как бы просто приняв это к сведению, но внутренне он принял это призна­ние с подозрением. Его недоверие к Лючии было уже столь велико, что он проинтерпретировал сказанное чуть ли не как попытку легализовать просмотр его бумаг, с тем, чтобы он, заметив в них какой-либо непорядок, не заподозрил бы тай­ного обыска.

Подозрительность Хуана передалась и ей. Однажды, когда они вернулись домой после двухдневной отлучки, свя­занной с болезнью бабушки Лючии, и вошли в свою непри­бранную комнатёнку, Лючия, став посреди, растерянно ска­зала Хуану: “Ты знаешь, мне кажется, здесь кто-то был…”

Хуан давно испытывал подобные ощущения, приходя до­мой, но не говорил о них. Теперь, слова Лючии показались ему неискренними. Он не исключал возможности (как кон­спиратор он обязан был учитывать такую возможность!), что тайные обыски проводятся у него с ведома его жены, и что, говоря о том, что “здесь кто-то был”, Лючия просто хочет оградить себя от подозрений.

Подобный настрой Хуана передавался симпатически Лю­чии и сказывался на ней таким образом, что в ней нарастал безотчётный страх и скрытое недовольство Хуаном, как ис­точником этого страха, и вообще, как разрушителем семей­ной жизни.