Читаем Вечер в Муристане полностью

оставлял никаких сомнений: это был ни с чем по прелести не сравнимый запах только что отпечатанных денег. Сперва веселье, а потом изумленье охватило весь театр. Всюду гудело слово «червонцы, червонцы», слышались восклицанья «ах, ах!» и веселый смех. Кое–кто уже ползал в проходе, шаря под креслами. Многие стояли на сиденьях, ловя вертлявые, капризные бумажки.

Гордыня –

Через минуту из–за занавески вышла брюнетка в таком платье, что по

всему партеру прокатился вздох. Храбрая женщина, до удивительности

похорошевшая, остановилась у зеркала, повела обнаженными плечами, потрогала волосы на затылке и изогнулась, стараясь заглянуть себе за спину.

— Фирма просит вас принять это на память, — сказал Фагот и подал

брюнетке открытый футляр с флаконом.

— Мерси, — надменно ответила брюнетка и пошла по трапу в партер. Пока

она шла, зрители вскакивали, прикасались к футляру.

Зависть –

И вот тут прорвало начисто, и со всех сторон на сцену пошли женщины.

Прелюбодеяние –

— Уй, мадам! — подтвердил Фагот, — натурально, вы не понимаете.

Насчет же заседания вы в полном заблуждении. Выехав на упомянутое заседание, каковое, к слову говоря, и назначено–то вчера не было, Аркадий Аполлонович отпустил своего шофера у здания акустической комиссии на Чистых прудах (весь театр затих), а сам на автобусе поехал на Елоховскую улицу в гости к артистке разъездного районного театра Милице Андреевне Покобатько и провел у нее в гостях около четырех часов.

Три эпизода московских глав показались мне взаимосвязанными:

— Очень, очень приятно, — писклявым голосом отозвался котообразный

толстяк и вдруг, развернувшись, ударил Варенуху по уху так, что кепка

слетела с головы администратора и бесследно исчезла в отверстии сидения.

…Сбежав вниз, Римский увидел дежурного, заснувшего на стуле у кассы в

вестибюле. Римский пробрался мимо него на цыпочках и выскользнул в главную дверь. На улице ему стало несколько легче. Он настолько пришел в себя, что, хватаясь за голову, сумел сообразить, что шляпа его осталась в кабинете. Само собой разумеется, что за нею он не вернулся…

…Буфетчик медленно поднялся, поднял руку, чтобы поправить шляпу, и

убедился, что ее на голове нету. Ужасно ему не хотелось возвращаться, но шляпы было жалко. Немного поколебавшись, он все–таки вернулся и позвонил.

— Что вам еще? — спросила его проклятая Гелла.

— Я шляпочку забыл, — шепнул буфетчик, тыча себя в лысину. Гелла

повернулась, буфетчик мысленно плюнул и закрыл глаза. Когда он их открыл, Гелла подавала ему шляпу и шпагу с темной рукоятью.