Читаем Вдова на выданье полностью

У нас по-прежнему все, вот Матвей захворал, второй день животом мается. Липушка не отходит от него, детки здоровы. Грешу, то Домнины грибы были, но как знать, будьте спокойны, никто их не ел, кроме Матвея. Деньги есть, на месяц нам еще хватит, только Матвеевы дела плохо пошли, так пришлите нам с нарочным хоть немного, дров хоть купить. А у Липочки деньги есть, за нее не тре…»

— Барыня! Да барыня же!

— Что тебе? — простонала я в ответ Евграфу. Домнины, черт бы их побрал, грибы? — Заходи, иди сюда, вспоминай: муж мой что перед кончиной ел?

Евграф заполошно захлопал глазами.

— Госпо… э-э… Всемогущая! Что встал как дурак? Муж мой что ел перед тем, как захворать?

— Да мне откуда знать, барыня? — проговорил Евграф с неприкрытой обидой. Правда, зря я накинулась на него. — Ел, наверное… нашу трапезу всю доктор собрать повелел…

— Так, Прасковью позови.

Но она и сама уже нарисовалась в дверях с каким-то огромным свертком и принялась выгонять Евграфа. Я задала ей тот же вопрос и получила тот же ответ, причем с бумерангом.

— Вот дура, барыня, ну как ни глянь на тебя — дура! Ел, как ему не есть, что он, не человек, что ли, а что ел — да что я, к нему в тарелку заглядывала? Вот тут ты — умница, а тут, — Парашка, ловко перехватив сверток, гулко постучала себя по голове, — как мамка тебя роняла. На вон, держи, суприза тебе какая! Да осторожней разворачивай, порвешь, а ну дай, руки-то все дрожат! Евграшка, дверь закрой, охламон! С коридоры закрой! Пошел вон!

Пока Парашка возбужденно буянила и оглушительно шуршала бумагой, я подпирала стену и думала, что «супризов» хотелось бы как можно меньше и как можно больше предсказуемости и определенности.

Парашка закончила разворачивать сверток и отошла, восторженно ахая, а я тихо радовалась, что прислонилась к стене, иначе рухнула бы как подкошенная.

— Кто это прислал?

Самая очевидная мысль — Якшина. Она одна из приглашенных гостей, она портниха, и с натяжкой, но я могла назвать ее пусть не подругой, но доброй приятельницей.

— Тебе, барыня, что за резон спрашивать? Дареному коню зубы не глядят! — привычно пошла в наступление Парашка, я отклеилась от стены и распахнула дверь. Как я и предполагала, Евграф никуда не ушел, а терпеливо пасся в коридоре.

— Кто прислал этот пакет? — повторила я, внешне храня невозмутимость. Халявная кляча — не то, чему нужно радоваться, Троя так и пропала.

— Купец, барыня.

В отличие от Парашки, упрямой всегда на ровном месте, Евграф артачиться не стал, но доить его все равно приходилось по слову.

— Какой купец?

— Пахома Провича мальчонка, барыня! Давеча, помните, муку привозил? Вот он и с пакетом нарочный.

Или Мишутка, или Сергейка, я и сама путала этих двух подростков-погодков, исправно исполнявших нелегкую работу посыльных при Обрыдлове. Подарок Пахома Провича удивлял, с другой стороны, я уже знала, что подобное внимание в купеческом обществе — не заигрывание, а поощрение, знак принятия в клан. Обрыдлову глаза намозолили мои перештопанные лохмотья, и, отправляя платье, он ни на что не намекал. Как кредитор, в моем успехе немало заинтересованный, он избавлял мое начинание от провала. Слух, что хозяйка заведения одета как оборванка, мог стоить прибыли.

— Еще что, Евграф? — спросила я и, не получив вразумительного ответа, захлопнула перед его носом дверь.

Платье было не новым, но дорогим и сшитым великолепным портным, и шелковая ткань приятно холодила кожу. Кто бы ни была та, что носила его до меня, она была выше ростом и значительно шире во всех важных местах, поэтому я усадила Парашку подгонять платье, пока дети спят — часа три до выхода из дома еще оставалось, и отправилась в ванную.

Потом, сидя в кресле с тюрбаном на голове, я еще раз перечитала письма, адресованные «соколику», и чем больше я вчитывалась, тем яснее мне становилось: Лариса являла не сестринскую заботу, точнее, она уверенно ей прикрывала совсем не сестринское увлечение. Отвечал ли ей Николай или слал ответы мне… Я взглянула на Парашку, по привычке согнувшуюся над шитьем в три погибели.

— Скажи, Прасковья, Николай письма кому-то, кроме меня, присылал?

Парашка выпрямилась, вздохнула, растерла в пальцах шелк. Любое напоминание о моем брате причиняло ей неподдельную боль, что понятно: нянчила она его так же, как и меня, и если ради меня она под удары пьяного Матвея кидалась… ради Николая сделать не могла ничего.

— Да… не видела, матушка, так и врать не буду, — призналась она надтреснуто. — Какие там письма? Добро, если твои получал, в снегах-то этих, будь они прокляты…

Я прикусила язык, чтобы не переспросить. Николай — моряк, и пуговица его с якорем, в это время активно начинали осваивать последние неизведанные земли — Арктику, наверняка и в этом мире есть нечто похожее, и сколько смельчаков и здесь сгинули в безмолвных льдах. Мой брат тоже ушел в плавание и не вернулся.