Читаем Вдова на выданье полностью

— Тише, золотко, ничего не случилось, зачем ты на стол полез?

Прежде за сыном такого не водилось, но дети так и взрослеют.

— Там лучше видно, — шмыгнув носом, заявил Женя. Я наморщила лоб, он, видя мое недоумение, пояснил: — Там шторки.

— Какие шторки, солнышко? — Я поднялась, бросила запоздалый взгляд на Наташу, но ее от книжки нельзя было оторвать и за уши. — Какие шторки на столе?

— Как дома, — упрямо продолжал объяснять мне, непонятливой, Женечка. — Цветные. Ты дома шторки делала, которые из деревни привезла.

Интерьер ресторана?.. Ну да, я столько времени убила, чтобы понять, как будет выглядеть этот шалман… Даже думала отказаться от мысли отдельных занавешенных столиков, дичь выходила, не быть мне дизайнером, все же не быть.

— Я дома делал, а нянюшка у меня тряпочки забрала и сказала, что высечет. Она всегда так говорит, а никогда не высечева… высека…ет. Потому что добрая.

Женечка утер слезы, деловито подбежал к тряпочкам, которые он выпросил у Якшиной, но к ним давно добавилась масса других обрезков. То и дело на меня оглядываясь, он пошел по залу, выкладывая на каждый крестик на полу несколько цветных квадратиков.

Я стояла как прибитая пыльным мешком. Рабочие побросали дела, присоединились ко мне и пыхтели у меня за спиной, подошла Наташа и вцепилась мне в юбку. Я смотрела, как сын останавливается, рассматривает ткани, оставшиеся у него в руках, корчит гримаски, возвращается, бежит к уже разложенным, меняет квадратики и начинает свое путешествие по огромному для него залу снова.

И у меня что-то щелкнуло в голове. То, что в двадцать первом веке я назвала бы «законченной концепцией», и Федул таких премудростей не знал, но слово вставить осмелился.

— Вы, барыня, глядьте… — выдохнул он. — Младенца завсегда сама Всемогущая ведет. Как разгадать, что она ему говорит, а, барыня?

— Я знаю, что она ему говорит, Федул, — прохрипела я и отступила к единственному пока пригодному для сиденья стулу. Села, взяла на руки дочь. — Иди работай, Федул…

Мой малыш, родись он у меня в двадцать первом веке, стал бы программистом, кто еще умеет так превращать баги в фичи. А вот меня ожидает задачка со звездочкой: каждому укромному уголку, оформленному в уникальном стиле, придумать звучное и интригующее название. Всемогущая, помоги, с фантазией у меня всегда было плохо!

Краски, краски, краски, пестрый ковер, путаница узоров, игра фактур, переплетение нитей, цветовое безумие. Я обманывалась, смотрела и видела воображаемое — сказочный дворец, или таинственный лес, или замок на утесе, или пристанище эльфов? Я слышала голоса единорогов, звонкий смех фей, крик банши где-то вдали и околдовывающее пение Лорелеи.

Я вспомнила, как создаются ткани известного… здесь пока неизвестного французского Дома. Есть ли тут Франция, нужна ли кому-нибудь Франция и ее заносчивые кутюрье, когда мой четырехлетний сын сотворил из ничего, из пустоты, из хаоса настоящий шедевр? Я никому не отдам его будущее, никаким французам. Это его законное место — основатель ведущего модного бренда этого мира.

Подождем лет пятнадцать и начнем покорять сердца и разорять кошельки.

Якшина поправила занавеску, отошла назад на несколько шагов, встала рядышком и, затаив дыхание, оглядывала зал. Слов не было ни у нее, ни у меня.

Но нет, слова у Якшиной нашлись.

— Что же, Олимпиада Львовна, не скажете мастера? — в который уже раз приступила она к длительной осаде, и все еще безуспешной.

Моя семья — моя крепость. Я отлично заплатила Якшиной за ткани и пошив, но ушлая, опытная купчиха упустить неведомого ей золотого петушка не могла. Объяснимо, она швея, она может озолотиться, но, милая, совершенно ничего личного.

— Я говорила, Анна Никифоровна, это был заезжий синьоре, — развела я руками. Тоже в который раз, с невинным лицом, мол, повезло так повезло, не выгонять же его было. — Я даже имени его не помню, такая оказия!

Петр с Федулом за моей спиной захихикали. Они были свидетелями триумфа малыша Женечки, но это два сына Федула уже приняты поварятами на кухню, и это младший брат Петра поступил ко мне половым. Положение обязывает, говорили примерно в эту эпоху в моем мире, а я перевирала на свой собственный лад: благодарность обязывает. И Петр, и Федул стояли насмерть и рубежи наши Якшиной не сдавали, несмотря на все ее потуги.

— Ох и синьоре, матушка! Такой синьоре! Говорил все невнятно, поди его разбери, чирик-чирик, си-си, прего-прего, а тряпочки так разложил, что глаз радуется! — довольно прищурился Федул.

— Не смотри, что маленький да непонятный, — солидно кивнул Петр. — Я, матушка Анна Никифоровна, так матушке Олимпиаде Львовне и сказал: сама Всемогущая…

— А не мели, не мели, Емеля, это я сказал! — заспорил Федул, и он был, конечно, прав, но своего они добились, Якшина махнула рукой и в очередной раз отступила — надолго ли.