Сереже некому было сказать слово «мама»! Самое простое, самое первое слово, с которого начинается каждая человеческая жизнь, в его лексиконе отсутствовало. При живой матери – он не смел ее так назвать. На этом месте зиял пробел – и только ли на этом? Вся изувеченная судьба того, кто явился на свет от тех же самых родителей, что и он сам, предстала теперь перед Виктором. Стало вдруг нестерпимо стыдно – но стыд нес в себе нечто благодетельное, с ног до головы омывающее. По сравнению с тем, что пришлось претерпеть Сереже, сетования на беды, настигшие младшего брата, казались высокомерными претензиями счастливого принца.

И тут случилось странное – Волошин вдруг разрыдался. Он – мужчина, успешный бизнесмен, сильная личность, победитель по жизни – плакал, как мальчишка, и слезы так и текли из глаз, капая на костюм, и их было много, так много, что даже представить себе было трудно, как много, оказывается, в человеке может быть слез… Виктор не пытался их утереть, и они туманили глаза, заставляя все вокруг становиться каким-то зыбким, расплывчатым… Сквозь слезы мир казался совсем иным, и почему-то вдруг померещилось, что он находится не в гостиной, а в сушильне Захаровны, и будто бы даже старуха рядом, и гладит его теплой морщинистой рукой по волосам и приговаривает: «Ты поплачь, Витенька, поплачь… Облегчи душу-то…» А потом вдруг Захаровна исчезла, а вместо нее появилась та черноволосая девчонка, которая когда-то затерла его на проспекте Мира своим «Фольксвагеном» и произнесла, прижав к груди смуглые руки: «Я вас только об одном прошу! Вы только не сдавайтесь! Ни за что не сдавайтесь! Надо обязательно бороться!»

Волошин спрятал лицо в ладонях и все-таки вытер глаза. Слезы уже не текли, наваждение исчезло. И конечно, не было никакой сушильни, никакой Захаровны и уж тем более никакой черноволосой девушки. Была гостиная, обставленная в стиле кантри, и был Сережа, который, судя по всему, даже не заметил его, Виктора, слез. Он сидел в той же позе, уставясь в свой альбом, и продолжал рисовать. А потом снова поднял голову и повторил с прежней интонацией:

– А Лентина Васильна скоро придет?

– Мама, – поправил его Виктор. И, поймав удивление в его кротком взоре глаз, уже твердо повторил: – Называй ее мамой, Сережа. Так будет легче и… правильней. Нет, она не сможет больше жить с нами. Твоей Лентины Васильны уже нет на свете…

И торопливо продолжил:

– Зато у тебя остался я. Твой брат. Мы с тобой – родные братья. Я – Витя. Ты – Сережа. Оба мы – братья. Петровичи. Волошины. Валентина Васильевна – наша мама. Понял?

Сережа хлопал глазами – наверное, не понимал. Не совсем понимал и Виктор, как дальше жить после этого заявления. Хотя… Что, собственно, изменилось?

Сережа смотрел на него внимательно несколько минут, делая какие-то свои недоступные другим выводы. Затем легко вздохнул и прислонился к брату теплым боком – так, как большой кот прислоняется к хозяину.

Глава шестая, в которой Вера впервые в жизни выходит из-под воли отца

В своей квартире Вера все-таки побывала и альбом забрала. А заодно смела в большую дорожную сумку все остававшиеся здесь вещи, которые могли хоть когда-нибудь понадобиться. Чтобы больше никогда сюда не возвращаться.

Они с папой решили, что продадут эту квартиру, а для встреч с объектами снимут другую или купят на его имя. А то получается, что ее слишком уж просто разыскать – а это опасно…

Собиралась Вера быстро и небрежно, роняя на пол все, что было не нужно, и нисколько об этом не беспокоясь. Такое поведение для нее, вечной аккуратистки, было странно, непривычно, но последнее время она вообще была сама не своя…

«Что со мной?» – спрашивала себя Вера. Спрашивала настойчиво, неотступно. И лишь там, в своей старой квартире на Сиреневом бульваре, дала себе честный ответ…

Поначалу она считала, что все мысли о Викторе, его лицо, которое то снилось, то виделось в запотевшем окне, то мерещилось в толпе, – это все наваждение. Магия, противостоящая магии ее отца. Возможно, папа чего-то недоглядел, и Виктор действительно нанял сильного колдуна, который понял, что с ним произошло, и выставил так называемое зеркало – вернул обратно весь нанесенный Виктору вред. Заставил ту, которая навела порчу, терзаться и мучиться. Ночи напролет метаться без сна в горячей, словно специально нагретой, постели. Терять аппетит и интерес ко всему происходящему. Впадать в забытье посреди дня. И постоянно думать о Викторе…

По дороге она воспользовалась чисто женским методом поднятия настроения – заехала в бутик, где увидела очень дорогое и очень стильное платье из синего шелка. И первая мысль, которая посетила ее при взгляде в зеркало примерочной: интересно, а Виктору понравилось бы это платье? За эту мысль она рассердилась на себя, но платье все-таки купила. И даже не стала переодеваться обратно в свои старые вещи, так и поехала на Сиреневый в обновке.