Читаем Вблизи Софии полностью

Дора на следующий день собиралась ехать на водохранилище. Она не стала звонить Траяну, боясь, как бы он не отговорил. В последнее время он не настаивал на ее приезде, видимо, ему было это безразлично. Она сама виновата, за столько времени он отвык от нее. Траян изменился. Но и она уже не прежняя. Дора тяготилась своей жизнью в городе, чувствовала, что настоящая жизнь проходит мимо, а она остается в стороне. За последние месяцы Дора мало встречалась с знакомыми, да они были все такими же. Они исходили ядом отрицания, не видели вокруг ничего хорошего. Без Траяна Дора не имела возможности встречаться с другими, новыми, деятельными людьми. Когда она видела Ольгу — а это бывало очень редко, — то словно попадала в другой мир, незнакомый и недоступный. К Ольге она относилась немного неприязненно. Ей казалось, что из-за нее уехал Траян, из-за нее между ними возникла отчужденность. Траян и в самом деле очень переменился. То он был восторженнее, чем раньше, то рассеян и раздражен. Его ничего не интересовало, кроме строительства. Ночью он вскакивал с постели, зажигал лампу, чертил что-то в блокноте и ворчал: «Мне не нужно было уезжать. Кто знает, что случится этой ночью в туннеле? Сейчас мы подошли к самой трудной породе». Иногда приезжал в субботу вечером, а в воскресенье рано утром уже опять был в дороге.

Дора не решалась поделиться с кем-нибудь своими тревогами. Ей только хотелось убедить родителей, что она по-настоящему рада, что едет, что увидит вблизи всех тех замечательных людей, о которых ей столько рассказывал Траян.

Юлька молчала и не упрекала ее, как это всегда случалось раньше в подобных случаях. Она сидела в кресле, поджав под себя ноги, и рассеянно листала какую-то книгу. В душе Юлька то соглашалась с сестрой, то находила, что в известном отношении права мать. Тетя Зорница прервала ход ее мыслей:

— Поезжай! Восхищайся! «Ударники», «отличники» — да они только и думают, как бы урвать побольше денег! Для того и придумали этот порядок. Представь себе, Фани, наша дворничиха носит нейлоновые чулки!..

— А что в этом плохого? — удивилась Дора.

— Как — что плохого? Пошла это я вчера купить чулки. Я не могу позволить себе такую роскошь — каждый день носить шелковые. Да и фильдеперсовые у меня одни. Я их, кстати, предпочитаю даже шелковым. Вот и сейчас в них, — она показала свои худые ноги. — Но я отвлеклась. В магазине были и простые чулки. Я спросила продавщицу, какие из них прочнее. А она мне, знаешь, что ответила? «Не знаю, я не ношу бумажных». Значит, я должна ходить в бумажных чулках, а она, продавщица и наша дворничиха, — в нейлоне!

— Ах, Зорница, — вздохнула Фани Загорова и посмотрела в зеркало над камином, — в этом ты не права: женщина работает, так пусть и покупает, что хочет.

— Пусть покупает! А мы с тобой будем ходить в заплатанных блузках и целыми днями распускать пуловеры?

— Кто хочет торговать своим старым барахлом, тот будет ходить в перевязанных пуловерах и бумажных чулках, — не сдержавшись, перебила ее Юлька, — а кто работает, будет одеваться в шелка. Знаешь, из-за таких разговорчиков, как твои и Перкины, я возненавижу буржуазию.

Зорница ахнула:

— Ты посмотри! И маленькая туда же… Это она от Траяна и от Доры набирается. А может, и от вашей Ольги — вы ей все в рот глядите. Что эта инженерка ни скажет, все необыкновенно!

— Ты, Юлька, не обращай внимания, что Дора говорит, — вмешалась Фани Загорова.

Дора нервно перебила ее. Назревала ссора. Тогда подал голос из своего угла доктор Загоров:

— Не увлекайся, Дора. Я и Траяну говорил то же. Я не отрицаю прогресс. Нужно быть слепым, чтобы ничего не видеть. И я не верил, что за столь короткий срок можно будет сделать так много. Но по-моему ты идеализируешь людей. К сожалению, люди остались все те же — грубые эгоисты, завистливые, алчные. Человеческую природу сразу не переделаешь. Труд можно механизировать быстрее, чем за одно поколение, но изменить за тот же срок человеческую душу невозможно.

— Но я же изменилась, отец, — волновалась Дора, — я смотрю на жизнь уже другими глазами…

Мать с ужасом слушала ее.

— Что же, ты стала коммунисткой?

— Разве честные стремления могут быть только у коммунистов? Разве только они могут радоваться подъему нашей страны?

Фани Загорова покачала головой, скрестила руки на полной груди и вздохнула:

— Ты всегда была какая-то особенная. Да и Траян со своими безумными идеями сбил тебя с толку. В чем ты видишь прогресс? В том, что мы с твоим отцом остались в одной комнате?

Дора не любила спорить. Но за долгие месяцы одиночества в душе ее накопилось много неясного и невысказанного. Ей было тяжело оттого, что Траяну стало не о чем говорить с ней, что она не знает самых элементарных вещей из того, что составляет сейчас смысл его жизни. Она не решалась его спросить — он мог рассердиться, — какая разница между башенным и кабель-краном. И вообще, когда речь заходила о кранах, в ее воображении возникала водоразборная колонка. Но и разговоры о ситце и занавесках глубоко опротивели Доре.