Читаем Вблизи Софии полностью

Божурка пошла не по главной улице, а в обход, по лугам. Ей хотелось походить, полюбоваться, может быть в последний раз, на них, на живописные холмы, на пестрый весенний ковер, вот на эту стайку желтых цветков, которые, словно только что вылупившиеся цыплята, рассыпались по зеленому лугу.

Вот под этот камень каждый год, как только увидит первого аиста, она клала свою мартеницу[16]. С этого дня начиналась весна, и всякий следующий день приносил что-то новое: то раскроются почки, то одуванчики расцветут, то картофель взойдет, то покажутся побеги фасоли. И сейчас она наклонилась низко-низко, чтобы рассмотреть развернувшийся у самой земли листочек.

— Растет! — обрадовалась девушка. Каждое зернышко, которое она бросила в грядку и притоптала ногой, теперь словно бы тянулось к ней. Через недельку уже можно будет воткнуть прутья, и вьющиеся по ним стебли с каждым днем станут подниматься все выше и выше.

Божурку опьяняло это зеленое приволье. Жужжание, журчание, легкие взмахи прозрачных крыльев! Ей хотелось бегать, кататься по траве, сплести венок из васильков и украсить его цветами клевера. Вон они краснеют! Она хотела, как всегда, одним махом перепрыгнуть через поваленный ствол старой вербы, огораживавший их поле, но зацепилась подолом за ветку и нагнулась, чтобы отцепить платье.

— Это ты, Божурка? — услышала девушка над собой, подняла голову и увидела женщину с мотыгой на плече.

— Ты куда идешь, тетя?

— Куда? — женщина оглядела принарядившуюся девушку. — Могилу искать. Вы же все там стараетесь, чтоб нас вода залила быстрей. — Женщина заметила смущение Божурки и добавила спокойнее: — Иду последний раз взглянуть на картошку.

— Как последний? — кротко спросила девушка. — Ведь у нас она еще только взошла. И в первый раз окучивать рано.

— Наша тоже только показалась, хоть участок у нас и выше. Я про этот год говорю: он же последний. Вот о чем толкую.

Женщина ушла. Божурке стало грустно. Казалось, потускнели желтые цветы, в темную землю попрятались свежие раздвоившиеся листочки.

Божурка направилась к дому. Все, кого она встречала, останавливались поговорить с ней. Взрослые спрашивали, как дела на стройке. Молодые говорили о гулянье сегодня вечером. Девушки не спускали глаз с ее жакета, синего, мягкого. Отгибали борт, чтобы рассмотреть белую шелковую блузку, блестящую и отглаженную. Одни радовались от всего сердца, другие глядели на нее с завистью.

— Какая ты важная, Божурка!

— Настоящая горожанка…

— А кофточка какая!

— А погляди на боты. Здесь их тоже продают, да где взять денег?

— Это ты сама купила или отец дал денег?

Божурка не знала, кому раньше ответить. В прошлом месяце она поработала особенно хорошо и получила премию. На нее и купила боты и все остальное.

— Эх, хорошо работать и получать свои денежки! Мой отец и заикнуться мне про новое пальто не дает.

— А знаете, вчера вечером Данче к своему ушла.

— Небось и еще кое-кто из вас об этом подумывает, а? — сказала худая и некрасивая девушка.

Несколько миловидных лиц залились румянцем.

— А что ж, врозь прикажешь разъезжаться, если старики упрямятся? Записались в такое дикое место, где ни родных, ни соседей! — нарушила смущенное молчание звонкая, бойкая девушка. — Ну и пусть там сами, как сычи, сидят. Мы-то почему должны страдать?

Божурка открыла низкую калитку и прошла через сад, отделенный от двора оградой из досок, чтобы не заходила скотина. Только цветы самосейки веселили двор и дом. На всем остальном лежала печать заброшенности, обреченности. От стен здесь и там отвалилась штукатурка, и наружу, словно ребра, выпирали толстые прутья. В заборе недоставало кольев, некоторые покосились, вот-вот свалятся.

Дверь в дом была заперта. Божурка снова вышла на улицу, прислушалась. Из-за угла доносился неторопливый говор. Там, на широком перекрестке, как обычно, собрались женщины. Кто принес трехногий стул, кто сидел на скамейке перед домом. Мать, присев на пороге, сучила нитку. Тетка вертела прялку. При появлении девушки все взгляды обратились к ней.

— Божурка, ты оттуда? Скажи, как там?

— Спасибо, все хорошо. Уложили восьмой блок. Работаем сверх нормы.

Мать с гордостью взглянула на дочку. Некоторые женщины поджали губы. Ишь, пришла хвалиться, что такая важная стала. Очень их интересуют блоки и нормы, пропади они пропадом! Им только одно интересно, одно их гложет.

— Зальют нас? Ты вот о чем скажи.

— А зачем же тогда все это строится? Растет плотина. Вот ведь удивительно: камень, а растет, точно живой!

— Плотина-то растет, а с ней и наша мука, — заговорила одна из женщин.

И все разом вздохнули:

— Ох, то ли еще увидим!

Спицы опять задвигались, прялка завертелась, веретено зажужжало. Разговор на несколько минут прервался, но вскоре возобновился с новой силой.

К перекрестку, где собрались женщины, выходило несколько улиц, которые извивались, словно ручейки. В послеобеденный час мало кто проходил здесь, да если и проходил, женщины, поглощенные разговором, не обращали внимания. Но сейчас, когда послышались шаги, все с любопытством оглянулись. Внизу на повороте показался солдат и быстро свернул за угол.