Вот и горы. Ржавая нитка рельсов уходит под каменный завал, скатившиеся со склонов валуны уже давно затянуты бурым лишайником. Кое-где укоренились неприхотливые стелящиеся кусты, корни раздвигают щебень. Следы трагической попытки одного человека изменить естественный порядок вещей, попытки неумелой, отчаянной, удавшейся по чистой случайности и, как оказалось, вполне бесполезной. Как с самого начала был бесполезен этот тоннель, и человеческий труд в нем, и мечты убегунов и людей о местном варианте рая по ту сторону хребта…

Потому что человек должен уступить там, где Ореол сказал «нет».

За это не борются, это получается само собой. Так же естественно, как яблоко падает с ветки и катится по траве. Так же неотвратимо, как Капля превращается в лед.

И если человек не согласится, это ничего не изменит. Усилия людей не стоят специального внимания – копошащиеся в плавучих водорослях рачки всегда по другую сторону ватерлинии. Их прошлое известно, их будущее просчитано, их пороговые возможности ничтожны в сравнении с Ореолом. Им даже не создать второго Ореола: вероятность еще одной удачной попытки невообразимо мала. Трагедия и счастье человечества в том, что оно никогда не поверит в это.

Тоннеля нет – а памятный бункер цел до сих пор, хотя, конечно, пуст и заброшен. Ядерные заряды для проходки давным-давно вывезены куда-то, на крыше бункера выросли кусты, и бронированные двери проржавели так, что теперь их ни за что не откатить по направляющим. Вон там, левее, то самое место, где погибла Лиза…

Ничего не осталось, ничего. Даже костей. Даже следов от разрыва гранато-пули. Не надо было приходить сюда и приводить эту женщину, мало чем отличающуюся от рабочего андроида. Даже не женщину, даже не самку и заведомо еще не человека – свежеизготовленную по заказу модель!

«Не воображай себя Пигмалионом», – так, кажется, говорил Менигон.

Не воображай себя…

А почему, собственно, нет?

«Куклы – они для игры, ну и играй в свое удовольствие, если не желаешь сидеть на либидоциде. Комбинат производит их поточно в нужном количестве. Рабыни, любовницы и домохозяйки, кстати, очень приличные. Так сказать, в целях сохранения нравственности: нельзя провоцировать массовые сексуальные отклонения…»

«Ты считаешь это нравственным?»

«Хороший вопрос, запиши для памяти. И кому ты собираешься его адресовать?»

«Людям. Наверное, просто людям».

«Ты что, подрядился меня смешить?»

«Это не смешно, Винс! Они разумны!»

«Не более чем средняя домохозяйка, а чаще – менее. Не строй иллюзий, Искандер».

Нельзя не строить иллюзий. Потому что нельзя жить, если Менигон не сделал ошибку, единственную, но главную. Потому что ватерлиния проходит не между человечеством и Ореолом – она между людьми, и она внутри каждого человека. Потому что ради одного только Ореола не стоит жить.

Не зря над мусорщиками стоят кураторы. Даже Менигону при всем его старании не до конца удалось выработать презрительно-равнодушный взгляд на мир людей.

– Я назову тебя Надеждой, – сказал Шабан, – и научу говорить. Потом я научу тебя всему, что умею сам: любить и ненавидеть, плакать и смеяться. Думать. Я буду очень терпелив, обещаю. И если ты когда-нибудь сама собой, без приказа и подсказки перестанешь видеть во мне хозяина, значит, ты равна мне. И значит, мои иллюзии имеют смысл.

А если Ореолу это не понравится, добавил он про себя, пусть меня снова сошлют в человечество.

Эпилог

– Дядя, далеко еще? – спросил мальчик.

Они только что выбрались на насыпь магнитотрассы – прочную, почти не размытую нитку, возвышавшуюся над водой. Оба вымокли насквозь, но было довольно тепло, а когда солнце выглядывало из-за реденьких облачков, становилось даже жарко. Ураган, бушевавший трое суток и еще сегодня утром валивший с ног, наконец ушел, но нагонная вода еще держалась. По подпруженной реке, вздувшейся, коричневой, разлившейся в устье на сотню километров, по эту сторону насыпи плыли деревья, кусты, изгороди, крутило в водовороте пустую железную бочку, а по ту сторону вдалеке темнели над водой какие-то руины, течение несло мелкий мусор, и среди него важным линкором проплывала крыша небольшого дома с мяукавшей на коньке кошкой.

– Километра через три должна быть станция, – сказал Шабан. – Это вон там, где холмы, ее не видно. Ты устал? Тебя понести?

– Нет, я сам.

Некоторое время они шли молча. Мальчик смотрел вправо, на кошку, и, наверное, жалел ее. Потом спросил:

– Дядя, а люди там есть?

– На станции? Я думаю, должны быть. Скорее всего там сейчас развернут временный лагерь – место удобное, высокое.

– А мама там?

– Не знаю, малыш.

– Я не малыш, – степенно возразил мальчик, – мне шесть лет уже. Меня ни папа, ни мама не называют малышом.

– Хорошо, – сказал Шабан. – Так как же мне тебя звать?

– Игорь.

– Давай я все-таки понесу тебя, Игорь.

– Я не устал. Я уже взрослый.

– Кто это тебе сказал?

– Папа. И ты меня больше малышом не зови, ладно?

– Как скажешь. Может, передохнем?

– Не надо.