Читаем Ватерлиния полностью

Филипп похмыкал. Да уж, занятнее некуда. О том, что субмарина специально искала капсулу, нетрудно догадаться, – искала и нашла, капсула не иголка, хороший корабельный локатор возьмет ее со ста миль, несмотря на антирадарное покрытие. Но почему они так опешили, увидев человека? Попытались скрыть растерянность, но ведь было же видно. И почему ни капитан, ни кто-либо из офицеров субмарины не удостоил спасенного беседы? Отнеслись, будто к чумному…

Весьма странно.

Кстати, еще один вопрос: какого рожна за дверью каюты поставлен часовой?

Проверим…

Филипп решительно пересек каюту. За узкой дверью оказался даже не матрос – капрал корабельной полиции.

– Стой. Назад.

Филипп поднял бровь. Пожалуй, чуточку картинно.

– Забываетесь, капрал. Освободите дорогу.

– Назад. Не велено.

– Ага, – сказал Филипп. – Понимаю. – Он ничего не понимал и очень старался не злиться. – А кем не велено?

– Сказано тебе: не велено – и все. И разговаривать тоже не велено.

Филипп хмыкнул.

– Ты со мной уже разговариваешь. Если я не арестован, пшел вон. Если арестован – вызови офицера, недоумок.

– Не велено.

– Может, и в гальюн не велено? – ядовито осведомился Филипп. – Мне прямо тут лужу сделать?

Капрал подумал. Затем достал из кармана маленькие наручники и ловко защелкнул их на запястьях Филиппа.

– В гальюн можно. Иди вперед, лысый. Только без глупостей.

Филипп пожал плечами и двинулся в указанном направлении. Лысый, проговорил он про себя отвратное слово. Обидно. Экий гад, капралишка… И не лысый вовсе, а так – редеют волосы, оголяется лоб. Что с того? Со всяким бывает. Вроде бы не облучен – просто неудачные гены.

Капрал сопел позади. Свернули раз, другой, третий и добрались до искомого места сложным зигзагом.

– Вон туда, только живо.

– Уж как умею…

Он занес ногу, якобы намереваясь переступить через комингс, и, ухмыльнувшись, поставил обратно.

– Ты что?

– Я раздумал.

На лице капрала явственно читалось желание огреть строптивца побольнее. Но, видно, и это было ему не позволено. Наконец он выругался, вложив в немудреные слова всю закоренелую ненависть полицейского к военному. Филипп с удовольствием прищелкнул языком:

– Красно говоришь, век бы слушал. Между прочим, ты забыл сказать мне спасибо.

– За что?

– Как за что? За выдумку. И мне променаж, и тебе развлечение. Нет? Небось надоело столбом стоять.

Капрал поставил его лицом к коридору и сильно толкнул промеж лопаток.

– Вали обратно, придурок. Не был бы ты важной птицей – узнал бы у меня, что такое развлечение…

В этом как раз можно было не сомневаться. Филиппу не приходилось еще слыхать о судне, на котором команда и корабельная полиция жили бы душа в душу. Особенно на Поплавке. Не одному зеленому офицеру, бывшему курсанту, еще не привыкшему к мысли, что Капля – это совсем не то, что он думал, а пятнадцать лет службы на Капле – совсем не пятнадцать лет спокойного плаванья в земной гидросфере, после закономерного дебоша в баре и конфликта с полицией приходилось лечить почки. Тому же Петру. Зато и полицейским иной раз удавалось нечаянно поскользнуться на палубе и сорваться в океан, причем почему-то особенно часто в тех случаях, когда поблизости замечалась хищная водоросль или облако криля.

Двинуть скованными руками капрала по голове и пойти потребовать объяснений? Подумав, Филипп отверг эту мысль. «Не был бы ты важной птицей…» Тут какое-то глупое недоразумение, точно. Ну так пусть оно разрешится само собой.

Капрал никак не мог замолкнуть – нудно бубнил, держась на шаг позади. Перечислив личные качества Филиппа, пошел по генеалогии его предков. Филипп лишь ухмылялся, не оборачиваясь.

Бездельный тщедушный матрос – как видно, свободный от вахты – торчал в коридоре, подпирая переборку, и дымил разрешенной безникотиновой соломой в решетку регенератора воздуха. Корабельная крыса вышмыгнула из какой-то отдушины справа – настоящая земная крыса, серая. Ища укрытия, зигзагом промчалась по коридору, шмыгнула за угол. Матрос, выпустив кольцо дыма, лениво подставил подножку гнавшемуся за нею андроиду-уборщику – тот, очевидно опытный, ловко перескочил через выставленную ногу.

Оказавшись в каюте, Филипп повалился на койку, разминая натертые наручниками запястья и улыбаясь. В Центре на Сумбаве было полно крыс, особенно в хозблоках, что и понятно. Курсанты устраивали на них облавы по всем правилам тактики, били пищащих тварей швабрами и ножками от стульев, заключали пари на то, кто скольких убьет. И, разумеется, не думали о том, что пройдет год – всего один земной год! – и обыкновенный пасюк начнет вызывать сладкую ностальгию.

Черт с ними, с крысами. Было – и забыто. Филипп посопел, сердясь на себя, отгоняя воспоминания. Что означает этот домашний арест, хотелось бы знать? Ничего не выяснил, зря раздразнил часового…

– Эй, капрал! – наудачу крикнул Филипп. – Давно в походе?

– Не твое собачье дело.

В двери каюты, лязгнув, защелкнулся замок – капрал не хотел случайностей.

– Попросишься ты у меня теперь в гальюн…

А ведь и верно, сообразил Филипп. Интересно, когда у него смена? Он с беспокойством посмотрел на часы.

Ну нельзя быть таким дураком! Нельзя!