Читаем Василий Теркин полностью

Да если и "без этого"? Он такой красивый, взгляда глаз его она не выдерживает. И голос у него чудесный. Одет всегда с иголочки.

Он мог бы обнять ее и расцеловать в губы, но не сделал этого.

Он деликатный, не хочет ничего грубого. Начни он целовать ее — ведь она не запретила бы и не ударила бы его по щеке.

Ударить? За что? Будто она уже так оскорблена?.. Сегодня ее всю тянет к нему. Тетя подлила ей еще наливки. Это была третья рюмка. До сих пор у нее в голове туман.

— Почему нельзя? — повторил он и поцеловал ее сзади, в шею.

— Ей-Богу! Николай Никанорыч! Нельзя так! Ради Бога!

Но она была бы бессильна отвести лицо, если бы он стал искать ее губ.

— Санечка! — шепнул он ей на ушко. — Санечка!..

И тут она не рассердилась. Так мило вышло у него ее имя… Санечка!.. Это лучше, чем Саня… или Саря, как ее звали некоторые подруги в институте. Разумеется, она маленькая, в сравнении с ним. Но он так ее назвал… отчего?

"Оттого что любит!" — ответила она себе и совсем зажмурила глаза и больше уже не отбивалась, а он все целовал ее в шею маленькими, короткими поцелуями.

— Николай Никанорыч!.. Николай Никанорыч!.. Вы здесь?

Кто-то звал сзади. Они узнали голос Авдотьи, горничной тетки Павлы.

— Нельзя! — быстрым шепотом остановила она его, открыла глаза, выпрямилась и вскочила на ноги.

Голова вдруг стала светлой. В теле никакой истомы.

Он тоже поднялся и крикнул:

— Ау!..

Авдотья подошла, запыхавшись.

— По всему берегу ищу вас, сударь… Павла Захаровна просят вас пройти к ним до чаю.

— Сейчас! — ответил Первач как ни в чем не бывало, и

Сане ужасно понравилось то, что он так владеет собою. стр.361

Но и она не растерялась… Да и с чего же? Авдотья не могла видеть за деревьями. А вдруг как видела? Скажет тетке Павле?

Ну, и скажет! Ничего страшного из этого выйти не может. Разве тетка Павла не замечает, что они нравятся друг другу? Если б ей было неприятно его ухаживание, она бы давным-давно дала инструкцию тете Марфе, да и сама сделала бы внушение.

Зачем она прислала за Николаем Никанорычем? Может быть, "за этим самым". Не написал ли он ей письма? Он такой умный. Если просить согласия, то у нее — у первой. Как она скажет, так и папа.

— Сейчас буду! — повторил Первач удалявшейся Авдотье. — Вот только барышню доведу до беседки.

— Слушаю-с, — откликнулась Авдотья, обернув на ходу свое рябоватое худое лицо старой девушки.

— Вы по делам к ней? — спросила тихо Саня и боком взглянула на него.

— Да, что-нибудь по хозяйственной части, — выговорил он спокойно.

Ей захотелось шепнуть: "Я знаю, по какой части!" — но она побоялась, и когда он взял ее под руку, то в ней уже совсем не было той истомы, какую она ощущала под деревом.

"Неужели сегодня?" — подумала она и опустила глаза.

— Тетя заснула… Зачем ее будить?

Они стояли в дверях беседки из березовых брусьев, где Марфа Захаровна спала с открытым ртом в соломенном кресле, вытянув свои толстые ноги в шитых по канве башмаках.

— Вы здесь останетесь… Санечка?.. — добавил он шепотом и чуть-чуть дотронулся губами до ее шеи.

— Ах! — вырвалось у нее тихим, детским звуком, и она тотчас же подумала: "Что ж… сегодня, может быть, все и решится".

Она вспомнила, что сегодня же должен вернуться из города и папа.

— А, что?.. — вдруг проснулась Марфа Захаровна и схватилась ладонями за свои жирные щеки.

— Привел вам племянницу и сдаю с рук на руки. Павла Захаровна прислала за мною.

— Да, да, — повторяла толстуха еще спросонья. Погуляли, милые… День-то какой чудесный!.. Много я спала? стр.362

— Всего чуточку!

Саня поцеловала ее в маковку!

— Я с вами побуду… За Николаем Никанорычем тетя присылала Авдотью.

— А… Идите, идите, голубчик.

Марфа знала, что сестра ее зря ничего не делает. Стало быть, что-нибудь важное, насчет дел брата, лесов, продажи их. Она за себя не боится, пока сестра жива. Может быть, та и насчет Сани что подумала.

Шаги землемера стихли в липовой аллее. Саня прошлась взад и вперед по беседке и потом, подойдя к тете, взяла ее за голову и несколько раз поцеловала.

— Тетя! Дуся! Какой он славный! Ведь да?

— Кто, душка? Николай Никанорыч?

— Да… Прелесть… Да?

— На что еще лучше!

Толстуха подмигнула.

— А он тебе, поди, чего наговорил… там… внизу?

Саня начала краснеть.

— Может… и дальше пошло? Вон как вспыхнула, дурочка… ну, чего тут! Дело молодое… И такой мужчина.

Хе-хе!

— Он милый, милый!

Саня поцеловала тетку в плечо и выбежала из беседки. Ей захотелось бегать совсем по-детски. Она пробежала по аллее, вплоть до загиба — и по второй, и по третьей — по всему четырехугольнику, и спустилась опять вниз, к тому дубку, где они сейчас сидели.

Какой прелестный дубок! Такого нет другого во всем парке. Точно он весь дышит. Листики нежные, только что распустились, тихо переливают от чуть приметного ветерка. Пахнет ландышами. Где-нибудь они уже цветут.

Она проникла в чащу, стала искать, нашла одну былинку с крошечными колокольчиками ландыша, сорвала ее и приблизила к розовым трепетным ноздрям.

Что за милое благоухание! Она обожает духи всякие. А весной, на воздухе, тонкий дух цветка, особенно такого, как ландыш!

Вот когда бы сесть в лодку и все плыть, плыть так до ночи…