Читаем Варшава, Элохим! полностью

Рядом с Менделеком шмыгал носом Адек, его продуло на сквозняке. Уши мальчика, оттопыренные от голода костлявые коленки и выпирающие сквозь холстяную рубаху лопатки – каждое напоминание об истощении больно кололо доктора, Адек же похудел особенно сильно. До гетто он рос в деревне. Обильный крестьянский рацион, основанный на богатом домашнем хозяйстве и здоровом аппетите, усиленном работой на свежем воздухе, в приюте сменился на скудные низкокалорийные пайки, так что упитанный Адек терял вес быстрее других детей. Мальчик был сыном состоятельного землевладельца. Отец мечтал когда-нибудь перебраться в Эрец-Исраэль в один из организованных там кибуцев[24].

Адек вспоминал сейчас свой дом среди яблонь: большой, одноэтажный, с несколькими пристройками. Назар, его отец, тучный человек с длинными усами и вечно закатанными штанинами, любил косить траву в окрестностях дома; коса со свистом срезала зеленые волоски, стелющиеся под ногами. Созревшие, отяжелевшие яблоки срывались с ветвей и с гулким стуком ударялись в мягкую теплую землю. В конюшне волновался гнедой жеребенок, сгорал в собственной молодости, от избытка энергии он лягал доски и бросался на ворота, пытаясь проломить стену. По листьям ползла жирная гусеница, похожая на длинную гармонь, а под деревом среди гниющих, не собранных плодов извивался скользкий уж, сверкал на солнце длинной нитью. Адек любил запах конюшни и старого сарая с инструментом, развешанным на стене, любил теплое сено, навоз, кубышки дров у стены, аромат маминой стряпни и свежескошенной отцом травы, аппетитный душок гнилых и почернелых на солнце яблок – все это стало запахом его малой родины, к которому потом со временем присоединился запах из пасти Мелампо – лохматой сторожевой овчарки, которая умудрилась обласкать всех незнакомцев округи и умела лаять на одно только собственное отражение в реке или бочке для полива, откуда часто пила. Не справившись со своей должностью самым вопиющим образом, Мелампо все-таки стал полноправным членом семьи Назара: все привязались к добродушному псу, может быть, еще больше, именно вследствие этой его невинной бестолковости – если бы Мелампо был ответственный сторож, его бы, пожалуй, не ласкали так часто.

В жаркую погоду Мелампо широко раскрывал пасть и обмазывал своей клейкой слюной все тенистые уголки двора и сада. Он презирал построенную для него конуру и предпочитал крышу сарая, куда взбирался после заката, когда она немного остынет, – этот пост был единственным местом, откуда пес мог из ночного страха тявкнуть на незнакомые шорохи или слишком близко подошедших к калитке людей, днем же он был рад абсолютно всем, размахивал хвостом и ласково поблескивал черными глазами.

С семи лет Адек наблюдал за трудом работников отца или просто слонялся по деревне, подавался к пастухам с их коровами и овцами в пологой долине у реки, следил за раскаленными лезвиями под молотом кузнеца, заглядывал в колодец, сложенный из острых, неотесанных камней и просто вдыхал влажный воздух. Иногда он дразнил отцовскую кухарку, толстую пану с волосатыми ногами, месившую тесто большими руками, белыми по локоть. Он внимательно рассматривал работников, которые с раннего утра натачивали косы или подковывали жилистых лошадей с толкающимся облаком мух под длинным, стегающим насекомых хвостом; подсматривал за прачкой, развешивающей белье, слушал ее звонкую, печальную песню; за мускулистыми руками доярки на длинных розовых сосках, выстреливающих в металлические стенки ведра тонкими резвыми струйками молока, – корова стояла с привязанным к ноге хвостом и косилась на любопытного мальчика меланхоличным взглядом.

Адек всегда вставал очень рано, одновременно с нанятыми работниками, за что отец частенько подшучивал над ним. Мальчику нравилось на цыпочках пробираться в комнату матери, смотреть на ее красивое смуглое лицо и длинные черные волосы, разбросанные по подушке; большие напольные деревянные часы с бронзовым маятником и острыми, как пики, стрелками, стучали по ушам, в комнате пахло духами, чистыми накрахмаленными простынями, свечным воском и ковром, мягко ласкающим босые ноги плотными волокнами. Материнское лицо блестело от капелек пота; когда она спала, всегда закидывала руку поверх головы, открывая подмышку с большой круглой родинкой, выглядывающей сквозь темные волоски, а ее кадык размеренно двигался, оттягивая кожу маленьким комочком. Кружевные занавески, наполненные утренним солнцем, ослепительно сверкали и разбрасывали по комнате хрустальные отсветы. Накрытый белой салфеткой графин с водой на стеклянном подносе ловил утренние лучи и отражал на стены пылающие разводы солнечной воды. Над комодом из мореного дуба висело несколько деревянных полок с книгами: потертые кожаные переплеты прижимались друг к другу и наполняли комнату чем-то особенным, почти сакральным – живым, благородным духом и священным уютом.