Читаем Варрава полностью

— Но подумай хорошенько, ведь в жилах Рубелия Плавта течет кровь цезарей, а моя мать однако из тех женщин, которые способны ни перед чем не остановиться ради достижения власти.

— Думать мне нечего, — отрезал очень откровенно Бурр, — мое мнение сложилось, и изменять его я не буду.

Нерон сердито насупил брови, но Бурр не унижался и продолжал все в том же строго наставительном тоне:

— Ни прямых улик, ни настоящих обвинителей на лицо не имеется. Цезарь делает свои заключения со слов одного Париса, вольноотпущенника фамилии, враждебной Агриппине, и притом выслушав рассказ об этом заговоре в этот поздний час ночи, среди пьяной пирушки. Играть жизнью и судьбой даже простого гражданина так опрометчиво нельзя, а тем более драгоценною жизнью императрицы.

Охлажденный несколько тем спокойным и внушительным тоном, каким Бурр высказывал свои соображения и замечания, Нерон молчал, хотя и продолжал угрюмо хмуриться. Но Бурр, несомненно, не был расположен к уступкам.

— Пусть Цезарь уполномочит нас подвергнуть Августу строгому и обстоятельному допросу, и если при этом действительно обнаружится ее виновность в столь черном замысле, восставать против присуждения смертной казни мы тогда не будем.

А между тем император, страх которого к этому времени успел заметно уменьшиться, уже видимо начинал тяготиться этими разговорами и, наскоро отдав приказание немедленно оцепить дом, где жила Агриппина, отрядом легионариев, поспешил отпустить своих двух советников. На следующий день, рано поутру, Сенека и Бурр вместе с несколькими наиболее доверенными отпущенниками Нерона, которые в качестве шпионов должны были следить за каждым словом и жестом как обоих советников императора, так и его матери, явились к Агриппине и, передав все пункты сделанного на нее доноса, строгим тоном следователей потребовали от нее объяснения.

Но Агриппина, несмотря ни на нечаянность такого оскорбительного посещения, ни на чувство глубокого унижения, какое охватило ее при виде окружавших ее дом солдат, ни на минуту не смутилась духом и, как всегда, гордая и неустрашимая, предстала перед своими нежданными судьями со спокойно презрительным видом женщины, не только напрасно оскорбляемой, но и проникнутой глубоким сознанием полной неуязвимости в данном случае. Как Бурр, так и Сенека при ее появлении почтительно поднялись с мест, между тем как вольноотпущенники низко склонили перед ней головы. Но последних Агриппина не удостоила даже мимолетным взглядом и, опускаясь в богатое парадное кресло с позолотой и инкрустацией, слегка кивнула головой в сторону философа и префекта, приглашая их сесть.

— Настоящая аудиенция, по-видимому, сулит быть весьма серьезного и торжественного характера, — начала Агриппина с несколько презрительной усмешкой, — сам ведь император, как мне уже доложили, прислал сюда как вас, так и этих господ, и небрежно надменным жестом она указала на вольноотпущенников, для каких-то переговоров со мной. Что же желает от меня Нерон?

— Августа совсем права, действительно, мы явились сюда по делу величайшей важности, — очень сурово сказал Бурр, — мать цезаря обвиняется ни более ни менее, как в государственной измене.

— В самом деле? Это мне нравится, меня обвиняют, да еще в государственной измене!

— Да, обвиняют, — все тем же строго внушительным тоном продолжал Бурр, — обвиняют в попытках собрать себе среди римских легионариев партию верных приверженцев с тою целью, чтобы при их содействии возвести на императорский престол Рубеллия Плавта и потом вступить с ним в брак.

— Бедный Рубеллий Плавт! Видно, он остался все той же «золотой овцой», какой был у брата моего Кайя.

— Шутки здесь неуместны, Августа, — сурово заметил Бурр, — император очень серьезно встревожен таким доносом и очень разгневан.

— Но чем же другим могу ответить на такое смешное и нелепое обвинение?

— Августе следовало бы держать себя несколько осмотрительнее, — начал очень мягко в свою очередь Сенека. — Эти частые совещания с людьми своей партии, это явное заискивание расположения некоторых влиятельных сенаторов, это любезное заигрывание с трибунами и центурионами преторианских когорт, эти постоянные сетования о судьбе детей Клавдия, — все это вместе взятое не могло не возбудить наконец довольно серьезных подозрений относительно намерений Августы.

Убийственно презрительным взглядом, смерила Агриппина с головы до ног Сенеку, и бедный философ, не выдержав этого гневно сверкавшего взгляда гордой Агриппины, невольно сробел и, очевидно смущенный, опустил глаза.

— Так вот какова благодарность философа? — с невыразимым презрением кинула она ему в лицо этот упрек. — Вероятно, Сенека забыл, что только благодаря моему милостивому расположению к нему, удалось ему выбраться из нездорового климата Корсики, места его ссылки, где, по всей вероятности, давно бы уже он погиб в неизвестности. Да и тебе, Бурр, тоже не мешало бы получше помнить, кому обязан ты своим теперешним высоким положением.

— Мы только исполнители воли приславшего нас императора, — уже более мягко заметил Бурр.