Приняв вторично из рук Синероса кубок, Британник очень спокойно поднес его к губам и, отпив из него больше половины, поставил на стол. Не более как через каких-нибудь две-три минуты кубок со стола взял Тит и уже начал было пить, как вдруг, с удивлением взглянув на друга, который с дико-блуждавшим взглядом схватил порывисто его в эту минуту за руку, испустил тот страшный крик, что привел в такое смятение всех трехсот гостей, и, выронив мирринский сосуд из рук, разбил его вдребезги о мраморный с мозаикой пол.

Между тем гости, несколько придя в себя от первого испуга и устремив взор в ту сторону, где за особым столом помещался Британник со своими товарищами и сверстниками, с ужасом увидали, что сын Клавдия, поддерживаемый Климентом, лежит бледный и с искаженным от боли лицом в припадке страшных конвульсий. При виде этого очень многие из гостей, повскочив из своих лож, начали поскорее убегать кто куда, и вскоре в триклиииуме остались лишь те из них, которые были ближе знакомы с тайнами придворной жизни римских цезарей; но даже и эти, очевидно, напуганные таким инцидентом, вперив боязливый взгляд на Нерона, стояли неподвижно, словно мраморные статуи.

Что же до Нерона, то можно сказать, что в эту минуту, оставаясь на высоте своего положения, он действительно художественно разыграл роль закоснелого злодея, высказав такое невозмутимое хладнокровие, какое едва ли можно ожидать в таком юном убийце.

Правда, он был очень близорук; но ведь такое обстоятельство не могло помешать ему сразу догадаться, что именно случилось. Тем не менее, он приставил к глазу свой изумрудный монокль и, слегка привстав, упираясь локтем в подушки, протянул небрежно среди гробового молчания:

— А-га! я понимаю теперь в чем тут дело. Брат мой, Британник, с детства подвержен — бедный мальчик — этим эпилептическим припадкам. Но это ведь не опасно: припадок скоро пройдет, и тогда он очнется. А потому не волнуйтесь, друзья мои, и продолжайте пировать. Пусть не прерывает это маленькое приключение нашего веселого ужина.

Не веря своим ушам, Агриппина слушала Нерона, как громом пораженная его наглою ложью. Она знала, как знали и очень многие из гостей, что никакими эпилептическими припадками никогда от роду Британник не страдал. Дело было очевидно и несомненно: Нерон отравил брата. О, боги тартара! — в душе ужасалась несчастная мать. — Возможно ли, чтобы этот, еще не вышедший из юношеских лет сын ее, которого, казалось ей, она еще вчера невинным розовым младенцем так горячо целовала и миловала, решился совершить такое страшное злодеяние? И панический страх перед юным извергом охватил с ног до головы неустрашимую и гордую Агриппину. Она вся дрожала и должна была призвать на помощь всю силу своей крепости воли, чтобы не упасть от нравственного потрясения. Лицо ее то покрывалось смертельной бледностью, то на нем выступали багровые пятна, и те, которые не без умысла так зорко наблюдали за ней, не могли не заметить, до чего была она взволнована и как дрожала ее рука, когда, схватив со стола кубок с вином, она его поднесла к губам.

— По меньшей мере в этом деле она так мало виновата, как сама Октавия, — шепотом заметил Сенека на ухо Бурру. — Но, боги милостивые! где же будет этот конец?

Октавия в первую минуту, казалось, онемела от ужаса: широко раскрыв глаза, она вперила полубезумный неподвижный взгляд на брата и долго, без слов, без слез и без рыданий вглядывалась, не мигая, в его помертвелое лицо. Но, наконец, из груди ее, измученной и больной, вырвался слабый, чуть слышный стой, и, закатив глаза и опрокинув голову, она бессильно упала на подушку своего ложа, где теперь лежала, ничего не видя, ничего не слыша и не сознавая ничего, что делалось вокруг нее.

А между тем Нерон не желал, очевидно, прерывать своего пира. Но была ли возможность вернуть нарушенное веселье? Стереотипная улыбка на лице Сенеки походила в эту минуту не столько на улыбку, сколько на какую-то гримасу тупого, боязливого отчаяния. Лицо Тразея омрачилось и было чернее громовой тучи. Климент, склонив уныло голову и опустив руки, сидел за столом и громко всхлипывал заодно с некоторыми другими сверстниками Британника; а Тит, который уже начинал чувствовать некоторые симптомы действия яда, к счастью, проглоченного им лишь в самом незначительном количестве, положив обе руки на стол и, опустив на них голову, безутешно рыдал.

Таким образом, Нерон после двух-трех неудачных попыток оживить свой пир и развеселить гостей, вынужден был отпустить их, что он и сделал, заметив им, что хотя припадок падучей болезни вообще и считается дурным предзнаменованием, все-таки он вполне уверен, что возлюбленному его брату очень скоро будет лучше, но, видя, как глубоко огорчены его друзья, он не желает стеснять их… И гости, собравшиеся в радости, разошлись в унынии и глубоком смятении.

Глава XXIII