Читаем Вариант «Бис». Вариант «Бис-2» полностью

Понятно, что шифрованной радиосвязью больше не скажешь, а ЗАС, засекречивающей аппаратуры связи, в Йонгдьжине нет, – но и так все в основном было ясно. Генерал полагал, что эта операция слишком сложна и масштабна, чтобы оказаться настоящей – слишком много было задействовано разнообразных сил ради того, чтобы все это окупилось подобным результатом. Скорее всего, она служила для отвлечением внимания отчего-то другого: его внимания, внимания разведки КНА, разведки НОАК, а может, и контрразведок армии Южной Кореи и США. Хотя… Следовало признать, что результат у этой операции, при всей ее ненормальности, все же был. Неделю назад главный военный советник СССР при КНА прыгал бы от радости, тихонько, чтобы никто не услышал, орал бы от восторга, писал бы один наградной лист за другим: на погибших, на живых… Сейчас – нет. Это было важно, но… поздно. Сегодня, 5 марта, судьба этой войны, судьба мира запнулась в ожидании. Что будет дальше, не знал никто.

На столе у главвоенсоветника и посла стоял мощный ламповый приемник, из его затянутых выцветшим атласом динамиков лилась суровая, страшная музыка. Последний бюллетень был почти час назад, но, как и раньше, десятки минут между сообщениями, с их информацией, ожидаемой с тоской и ужасом, были заполнены пустотой: музыкой, ничего не значащими словами и снова молчанием, шорохом и музыкой.

В Москве было почти два часа дня, и он надеялся, что очередное сообщение будет передано уже скоро. Несколько часов назад в утреннем московском бюллетене впервые с начала болезни товарища Сталина прозвучали слова о том, что у него началась рвота кровью, было отмечено снижение пульса и кровяного давления. Немедленно после этого Разуваев вызвал к себе посольского врача, чтобы тот был рядом и мог дать объяснения, если потребуется, но пока это не было нужно. Передаваемые за подписью десятка профессоров и академиков, включая министра здравоохранения СССР Третьякова и шапочно знакомого Разуваеву начальника Лечсанупра Кремля Куперина, бюллетени были вполне понятны.

– Разрешите?

Капитан осторожно стукнул в дверь костяшками пальцев и, увидев разрешение в мрачном взгляде генерал-лейтенанта, подошел, протягивая очередные листки. Это был, наверное, десятый раз за день, и это было единственным, что хоть как-то напоминало обычную работу. Один из листков был не первой уже вариацией вчерашнего: «Немедленно привести все силы в состояние полной боевой готовности… Не поддаваться на провокации… Быть готовым отразить любые попытки враждебных сил… Не допустить случаев растерянности и паники…»

Москва начала слать такие документы по округам и диппредставительствам с той минуты, когда состояние товарища Сталина впервые ухудшилось до такого, что уже нельзя было не думать о том, чем это может закончиться. Последнюю ночь в их посольстве не спал почти никто. Людям все равно незачем было куда-то уходить, потому что семьи дипломатов и военных были отправлены из Пхеньяна на Родину после первых же серьезных бомбежек начала июля 1950-го.

Ожидать действительно можно было всякого – в этом Москва была совершенно права. Именно поэтому Разуваев и отдал соответствующий приказ. От него здесь не зависело ничего: даже охрану здания и территории советского посольства осуществляли люди, для которых это было профессией – как для него когда-то было профессией управлять войсками. Теперь ему оставалось только ждать и надеяться – но и надежды становилось все меньше. Даже при том, что за все сутки 4 марта содержащаяся в бюллетенях информация была достаточно однообразной, она в то же время оставалась плохой. Теперь же она стала еще хуже. Сталину было слишком много лет, и он слишком плохо выглядел в их последнюю встречу… Этой болезни он не переживет…

Что будет со всеми ними, что будет со страной, с Советским Союзом? С Кореей? С миром? Сталин – не имеющий ни жалости, ни слабостей механизм. Он прошел по судьбам миллионов людей как людоед из средневековых кошмаров, залив кровью и свою собственную страну, и ее врагов. В эту страшную эпоху у государства не было и не могло быть иного выбора, кроме Иосифа Джугашвили, ставшего известным миру под заменившим ему фамилию революционным псевдонимом «Сталин». Иначе бывшую Российскую империю сожрали бы соседи, давясь, чавкая от жадности и боязни не успеть, рыча друг на друга. Сваленный болезнью, умирающий Сталин оставлял за собой пустоту, которую мало кто сможет заполнить. Берия? Опальный Жуков, взявший на себя руководство каким-нибудь «советом маршалов», по греческому образцу? Ничем до сих пор не проявивший себя Председатель Совета министров Маленков? Кто?

Также не открывая рта, генерал мрачно и грязно выругался и только теперь поднял со стола второй листок. Краткое сообщение, подписанное начальником штаба 32-й ИАД, достаточно формально извещающее о событиях утра сегодняшнего дня. Это был не настоящий рапорт – настоящий должен был быть еще позже вечером: за полночь, а то и дальше. Этот – был просто символом того, что и этот аспект спецоперации тоже находится на «особом контроле» главвоенсоветника.