Читаем Ванечка полностью

Виктор, с остервенением отсек змеиную голову и продолжал рубать и кромсать ее тело, одной рукой, пока не почувствовал себя свободным от оков. Он был забрызган кровью и мало соображал, что делал. У него работал только инстинкт самосохранения.

Наконец, совсем обессилев, он выбрался на четвереньках из кровавой каши, что было, когда-то анакондой и упал на песок. Мачете выпал из руки. Он перевернулся на спину и стал собираться с мыслями. Тело страшно болело…

«Какой же я болван! Забыл где нахожусь. Это же Африка! Водички свеженькой захотел. Идиот! Боже! Как болит в боках! Неужели ребра поломаны? — он пошевелился.

Острая боль пронзила правую сторону тела.

«Ну точно! Если не перелом, то трещина! Это наверняка! Что делать? — страшные мысли, одна ужаснее другой, лихорадочно замелькали в его мозгу.

«Кошмар! Даже дышать трудно. Ну вот тебе и песец! Самодовольный кретин! Что будет с детками? С Людой?»— он сглотнул комок, предательски подкатившийся к горлу.

«Ну вообще-то, если трещина — это не смертельно…Больно только. Но двигаться осторожно, надо и можно…» — он попытался привстать.

Боль усилилась.

Виктор, кряхтя и тяжело дыша, подобрал мачете, с трудом засунул его в ножны и на четвереньках пополз к рюкзаку. До рюкзака было не более десятка метров, но этот путь показался ему вечностью. В глазах уже темнело от боли, когда он подполз, перевернулся и привалился к нему спиной. В изнеможении закрыл глаза.

Из зарослей, на противоположном берегу ручейка, за сценой борьбы человека с анакондой, наблюдало несколько пар, настороженных человеческих глаз.

Глава 13.

Нестерпимо палило солнце. В Африке наступал летний знойный период.

Мошкара плодилась в неимоверных количествах и набрасывалась на все что движется и живое. Небольшие ручьи и озерца, быстро стали пересыхать. Природа дышала раскаленным воздухом, как больной в приступе лихорадки. Звери, птицы, пресмыкающиеся, искали любую тень, чтобы как-то сберечь ту влагу своего тела, которая накапливалась за ночь. Ночи же наоборот, стали холоднее и не накапливали энергию, которая появлялась в весенние месяцы.

Водопои превратились в места охоты для хищников и местом постоянного риска для всех остальных млекопитающих.

Стада копытных и птиц, выставляли своих «наблюдающих», в то время, как остальные жадно глотали живительную влагу. Но и это не спасало. Берега крупных озер и рек были усеяны костями, перьями и скелетами. Иногда даже происходили стычки между аллигаторами и бегемотами, хотя без особых успехов для хищников.

Стаи шакалов и гиен, паслись возле семей львов и гепардов, в надежде поживиться объедками с царского стола. Наиболее вольготно чувствовали себя только слоны, но и те, путешествовали по саванне только стадами и при малейшей опасности для своих малышей, самцы выстраивали круг обороны, угрожающе выставляя навстречу хищникам, свои бивни.

Наступило, то особое время, когда, охота, стала для львов, пантер, леопардов и других представителей хищного кошачьего племени, наиболее трудна и совсем не безопасна. Даже зебра, при удачном стечении обстоятельств, могла врезать копытом, обессилившему от гонки за ней гепарду и тот оставался голодным не день и не два, а иногда неделями…

Леопард не уходил от самолета, все время, выискивая момент для атаки на детей. Это можно было сделать только тогда, когда солнце садилось. Но дети быстро исчезали в чреве самолета, прикрывая вход огнем. Днем же, он отлеживался, продолжая зализывать раны, Ночью не мог даже подойти к самолету, потому как возле входа, постоянно горел огонь. Он еще не успел растерять тот жирок, который накопил от последнего пиршества. Его очень донимали москиты и мухи, которые откладывали свои яйца в его открытые раны и некоторые из этих ран, начали гноиться. Лежа на облюбованном суку дерева, он то и дело ворочался, поднимал то одну, то другую лапу, и, подолгу вылизывал шершавым языком свои медленно заживающие, поврежденные львицей места.

Когда же солнце поднималось и начинало испепелять окружающую траву, он лениво наблюдал, как его добыча, возится возле самолета, непонятно что делая. Пару раз ему пришлось бегать к далекому водопою. Но и там ему перепало съесть только зазевавшегося тушканчика, которого он легко придавил лапой. Каждый раз он возвращался и укладывался на своем, облюбованном для наблюдения месте…

Ваня был похож на заправского путешественника пустыни, арабского селянина гор.

Своим детским, неопытным, наивным умом, он все понимал, и интуитивно делал все абсолютно правильно, так, что делал бы взрослый человек, находясь в таких же условиях. Одел себя и сестру в найденные, хоть и великоватые взрослые вещи, которые закрывали все голые части тела. У Лены на голове красовался платок, закутывавший ее голову и шею. Шерстяной шарф стягивал у самого него повязку на голове, которую он как сумел — закрутил вокруг головы. Они были больше похожи на каких-то сирот-оборвышей, которые копаются в мусорных баках, во многих городах мира. Вместо баков, детям служили обломки самолета, которые во множестве валялись вокруг уцелевшего корпуса.

Прошла уже почти неделя.