Читаем Вальпургиева ночь полностью

Прохоров. (в ожидании своей дозы). Я думал о тебе хуже, Гуревич. И обо всех вас думал хуже: вы терзали нас в газовых камерах, вы гноили нас в эшафотах. Оказывается, ничего подобного. Я думал вот так: с вами надо блюсти дистанцию! Дистанцию погромного размера… Но ты же ведь Алкивиад! — тьфу, Алкивиад уже был, — ты граф Калиостро! Ты — Канова, которого изваял Казанова, или наоборот, наплевать! Ты — Лев! Правда, Исаакович, но все-таки Лев! Гней Помпей и маршал Маннергейм! Выше этих похвал я пока что не нахожу… а вот если бы мне шестьдесят пять…

Алеха. Может, проверить — горит?

Гуревич. Это можно…

На край тумбочки проливает немножко из своего остатка, зажигает спичку и подносит.

Тишина, покуда не меркнет синее пламя.

Прохоров(он даже не разводит свои семьдесят граммов, он держит наготове Хохулин лимон. Опрокидывает. Страстно внюхивается в лимон. Пауза самоуглубленности). Итак. Кончились беззвездные часы человечества! Скажи мне, Гуревич, из какого мрамора тебя лучше всего высечь?

Гуревич. Это как, то есть, «высечь»?

Прохоров. Нет-нет, я не то хотел сказать.

Постепенно входит в раж.

Я вот что хотел сказать: с этой минуты, если в палате номер три или в любой из вассальных наших палат какой-нибудь неумный псих усомнится в богодуховности этого...

Тыкая пальцем в Гуревича.

...народа, он будет немедленно произведен мною в контр-адмиралы. Со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Гуревич. Помаленьку, помаленьку, староста, иначе ты вызовешь переполох в слабых душах… А ты не подумал о том, что Алкивиад тоже вожделеет? Ты вот уже немножко порфироносен. А взгляни на Алеху…

Прохоров. Ал-леха!..

Алеха. Я тут.

Пока Гуревич чародействует со спиртом и водою, не выдерживает. Делает «лицо». Тренькает себя по животу, как бы аккомпанируя на гитаре. Начинает внезапно в анданте.

Вливает в себя все ему налитое. Исполинский выдох. Пробует лихо продолжить свое традиционное.

По собственной пузени, разумеется.

Гуревич. Стоп, Алеха. Не до песнопений. Кругом нас алчут малые народы. А мы тем временем, сверхдержавы, пробуем на вкус то, что, вообще-то говоря, делает наши души автономными, но может те же самые души и на что-нибудь обречь… Приобщить этих сирых?

Прохоров. Еще как приобщить! Ал-леха!

Алеха. Я здесь.

Машинально подставляет пустой стакан.

Гуревич. Болван. Ты понимаешь, что такое — сирость?

Алеха. Еще бы не понять. Сережа Клейнмихель, — у него на глазах Паша Еремин, комсорг, оторвал у мамы почти все. И он теперь все кропает и пишет, кропает и пишет… Позвать его?

Гуревич. Позвать, позвать…

Наливает полстакана.

Прохоров. Клейнмихель! На ковер.

Гуревич(подошедшему Сереже). Так о чем тебе моргнула перед смертью твоя мама?

Сережа(всплакнув, конечно). Она все знала. Мамы — они всегда все знают. Что меня не допустят и не дадут снимать картину фильма про маму и Михаила Буденного, и как они крепко целовали друг друга перед решающей битвой. А свою нечистую руку приложил к этому всему Пашка Еремин, еврейский шапион…

Гуревич. Не торопись. Выпей.

Сережа, выпив, прижимает руку к сердцу, не то в знак благодарности, не то всерьез желая уйти из этого мира.

Сережа. Я знаю, что такое еврейский шапион. Первый признак — звать его Паша. А фамилия — Еремин. Других доказательств и не надо. Он не дает мне ночью рисовать стихи и планы всего будущего…

Гуревич. У тебя это что в руках, Буденный?