Выходной торфяным бригадам дали через неделю. После утренней поверки пленницам сообщили, что им полагается баня, кроме того, необходимо тщательно прибрать барак, проветрить на улице постели, а стирать можно в бане после того, как все помоются.

Впервые за неделю оказавшись в лагере днём, Валя обратила внимание, что на территории есть громкоговорители и немцы ведут передачи на русском языке. Может быть, радио звучало и вечерами, когда торфяные смены ужинали, однако после рабочего дня девочка едва доползала до умывальника и столовой и не воспринимала уже ничего, что не касалось её напрямую. Сейчас громкий голос на почти чистом русском языке, но с явными иностранными интонациями нарочито бодро сообщал о победоносном шествии германской армии по Советскому Союзу и взятии новых городов. Обитатели лагеря с ненавистью поглядывали на репродукторы, однако ни выключить, ни снять их было невозможно.

Выходной день оказался почти весь занят бытовыми делами, но всё же это было легче, чем торф. Дежурная анвайзерка была сегодня самая незлая из троих — Герда. Она присматривала за уборкой — всё должно быть безупречно чисто! — но к поведению пленников сильно не придиралась.

Девчата и женщины успевали поболтать, помочь друг другу с мытьём, проветриванием матрасов и подушек, а к вечеру, закончив все дела, устроились группками кто в комнатах, кто на лавочке у барака. Валя и Нина разговаривали с Асие, расспрашивая, как ей работается днём в лагере, что здесь происходит, что делают Васятка и Маринка, когда бригада на работе. Наташа увела ребятишек на улицу и затеяла с ними какую-то игру. Из соседней комнаты вдруг раздалась песня. Чистый высокий девичий голос затянул:

подхватили другие.

звонко и кокетливо подхватил кто-то, и все весело повторили припев.

— О, курские соловьи заливаются, — улыбнулась девушка-белоруска. — Такая там команда собралась — ну все певуньи. А украинки как поют — прямо про всё забываешь.

Постепенно к комнате курянок[85] подтянулись отовсюду, и скоро пели уже стоя в дверях, в коридоре и у открытого окошка на улице. Возле барака появилась надзирательница, хотела было прогнать поющих снаружи — мол, не положено, — но вдруг махнула рукой и ушла в дежурку. Песни из кинофильмов, со старых пластинок и слышанные от мам и бабушек сменяли одна другую. Певуньи пересмеивались, чуть-чуть играли, иные улыбались сквозь слёзы. Весёлая песенка про водовоза с подтанцовкой в середине комнаты закончилась звонким «без воды и ни туды и ни сюды», лихо, почти вызывающе, пропетым десятками голосов. В образовавшейся вдруг тишине раздумчиво зазвучало:

чистым альтом подхватила Шурочка.

вторым голосом отозвалась из коридора Нина.

Только что весело распевавший про водовоза барак вдруг притих. Постепенно, сдержанно и негромко встраивались в мелодичный напев новые голоса. О родном городе и любимых глазах — каждая о своём — пели юные и взрослые. Пела разбитная приземистая белоруска Дуся, пела строгая статная Марьяна. Замерли в дверях пришедшие с улицы Маришка с Васяткой. Сидела на полу Валя и, по привычке обняв колени, тоже тихонько подпевала. Рядом прислонилась к стене Асие, и, хотя голоса её почти не было слышно, девочка понимала, что старая татарка тоже знает эту песню и ровно, почти заунывно, как молитву, поёт о своём родном городе.

На словах «любимый город другу улыбнётся», чей-то сильный голос сорвался в плач. Через минуту плакали все — о себе, пленницах в чужом краю, о любимых глазах и любимых городах, которые неизвестно, доведётся ли увидеть. Кто-то рыдал в голос с причитаниями и всхлипами, кто-то тихо вытирал льющиеся ручьём слёзы, и, казалось, ничто не поможет им избыть это несчастье, эту несправедливость, уйти от этой войны и горькой своей судьбы.

Сад Уве Хоффмана

Мучительная работа на торфе продолжалась. Бесконечно длинные дни, начинавшиеся с построения в пять утра и до возвращения в барак в семь часов вечера, сливались для Вали в один сплошной серый поток. К середине недели она успевала забыть, что бывает выходной, что где-то впереди маячит день с баней и нетрудной работой по уборке барака.