— И что же вы хотите… выяснить? — спросил Дорожкин, оглядываясь на портрет Алены, который стоял возле мойки, на выставленные там же оплывшие свечи, какие-то горшочки, вазы.

— На место ворожу, — прошептала Козлова, садясь напротив Дорожкина. — Ворожба схватывается, только место не показывает. Не дает что-то. Она сама не дается, или кто-то не дает. Но схватывается, значит, жива дочка. Что бы ни было с ней, жива.

— А что ж вы раньше-то не ворожили? — спросил Дорожкин. — Сразу-то, если у вас способности есть?

— Сразу-то? — Она устало прикрыла глаза.

Теперь, когда она сидела напротив Дорожкина без единого штриха косметики, она казалась ему одновременно и младше своих лет, и старше. Младше, потому что кожа у нее на лице оказалась не старой, да и морщины не прорезали еще ткань молодости, нанесли лишь пунктир. Старше, потому что глаза оставили эту молодость далеко позади.

— Как же сразу-то? — И в голосе главной была усталость. — Надо ж научиться. Вылупиться, как тут говорят. Мало ли кого сюда собирали, ведьмочек или еще какую нечисть. Это ж как в хор собирать голосистых да со слухом. Думаете, собрали, и все? А учить как? Учить еще надо.

— Это чьи слова? — спросил Дорожкин. — Насчет вылупиться? Это ведь не ваши слова? Кто вас учил?

— Марфа учила, — прошептала Козлова. — Она всех учит, кто хочет. Только мало кто хочет, если хотелка за хвост не укусит. Я все лето, считай, у нее провела. За коровой ходила, за птицей, свиньям корм задавала. Ну и училась понемногу. На старости лет взялась. Она ж не учит специально, умение свое как пшено сыпет, не лень нагибаться — склюешь, лень — ходи голодным. Но на метле не полечу, не думайте. Да и Шепелева ни на метле, ни в ступе. Это сказки.

— И что же? — нарушил паузу Дорожкин. — Вылупиться удалось?

— Вроде и удалось, а вроде и нет, — пробормотала Козлова. — Ворожбу раскинуть могу, вопрос задать могу, а разглядеть нет. Темнота одна. Шепелева, кстати, и сама бралась помочь, хотя на кровника кровнику ворожить лучше, по-всякому лучше складывается, но и она темноту не проглядела. Да и что говорить, если она и сына своего проглядеть не может. Хотя я б такого и не выглядывала. Но с ним другое, он-то уж точно мертв.

— Подождите, — насторожился Дорожкин. — Откуда вы знаете, что он мертв?

— Шепелева выворожила, — безучастно проговорила Козлова.

— Но вы сказали, что такого бы и не выглядывали, — не отставал Дорожкин. — Значит, вы что-то о нем знаете? Или видели его?

— Он приходил сюда, — с трудом выговорила Козлова. — Я не могла сразу о нем сказать, у меня словно кость поперек горла вставала…

— Когда он был? — напрягся Дорожкин.

— Весной, — ответила она. — Через день, как Алена пропала. Он искал ее. Хотя как по мне, так, наоборот, словно радовался чему-то.

— Вы сказали об этом Шепелевой? — спросил Дорожкин.

— Нет. — Она переплела пальцы. — Зачем мне ярость на себя волочь? А вдруг это дочка моя его приложила? Она у меня была… сильная. Тихая, но сильная. А я умею закрываться. Лучше многих умею закрываться. И дочка моя в меня. Потому и найти ее сложно. Но дочка в ремесленном училась, она и там была на голову выше прочих, а я так, от столба да от земли.

— А кто преподавал у нее в ремесленном? — спросил Дорожкин.

— Там много преподавателей, — пожала плечами Шепелева. — Ее группу вел Адольфыч.

— Мэр? — удивился Дорожкин. — И чему же он их учил?

— Чему учил — не скажу, — она поджала губы, — а предмет назывался «начала постижения и анализа». Она сдала с отличием. Но поступать сразу в те вузы, в которые наша администрация детей направляет, отказалась. Уехала. Помоталась. Замуж сходила. Хлебнула без мамки и вернулась. Сидела в прачечной, готовилась к поступлению в институт. В какой — не говорила…

— И пропала… — задумался Дорожкин. — А через день к вам пришел Шепелев. Он говорил с вами?

— Говорил? — удивилась Козлова. — Он не из тех, кто говорит. Если бы я не закрывалась… умерла бы от страха. Он мог только приказывать или убивать. Это я точно говорю, и если его и в самом деле кто-то убил, то этот «кто-то» — великий человек. Если не еще больший негодяй. И это я еще видела Шепелева только человеком…

— Так он не был человеком? — уточнил Дорожкин.

— Тут все человеки, — пожала плечами Козлова. — Или почти все человеки, а те, кто не человеки, все равно под человека рядятся. Мать его человек, отец его человек, значит, и он человек.

— А кто его отец? — спросил Дорожкин.

— Не знаю, — опустила глаза Козлова. — Но когда Шепелева ворожила на сына, она на плечи родителей человеческие знаки клала. А там-то…

— Значит, — Дорожкин старался быть спокойным, — Шепелев приходил к вам, но он не из тех, кто говорит. И что же тогда он у вас делал?

— Ничего. — Козлова побледнела. — Осматривал комнату дочери.

— А потом? — напрягся Дорожкин.

— Ничего, — пожала плечами, задрожала Козлова. — Выставил вперед кулак, сжал что-то в нем и пошел. Там и остался.

Глава 10

Паутина