– Да будет воля Божья! – воскликнул Вентура. В его глазах все еще сохранялось выражение ужаса, вызванное подземными толчками. Он начал торопливо разливать спиртное в протянутые стаканы.

– В этом сезоне – каждую ночь, примерно в одно и то же время, – сказал Луис Рейнеру по-английски и допил последний глоток рома.

Рейнер кивнул. Эти толчки ему приходилось часто ощущать в Сан-Доминго, но там они были слабее, так как место здесь было выше, а скала гораздо массивнее.

Луис поставил пустой стакан на стойку, сказал «еще увидимся» и направился через длинный зал к дверям, кивая знакомым, которые окликали его до тех пор, пока он не скрылся за дверью. Это была не просто вежливая формула прощания, а констатация. Но он ошибся, подумал Рейнер.

За четыре недели упорного поиска он так и не смог взять след. Линдстром был скелетом; он находился в семидесяти милях отсюда, в нескольких десятках или сотен фатомов[3] под поверхностью кишащей акулами воды. Можно было приходить сюда каждый вечер и вслушиваться в обрывки случайных разговоров незнакомцев, чтобы каждый раз убеждаться в том, что они не имеют никакого отношения к его делам. Марш ошибся.

Он вышел из бара вскоре после своего собеседника и по не остывшим от дневного зноя улицам спустился на длинный, ярко освещенный проспект, тянувшийся вдоль берега. Елисейские поля Пуэрто-Фуэго, Авенида-дель-Мар. Здесь было прохладнее, тротуары были столь же широки, как и проезжая часть, и здесь можно было в этот поздний час спокойно пройтись в одиночестве и подумать. Он уже ощущал облегчение от того, что скоро уедет отсюда.

По проезжей части все еще проносились машины, и он держался поближе к домам и созвездиям ярких витрин, предпочитая жар, который отдавали нагревшиеся за день камни, волнам выхлопных газов.

В конце Авениды-дель-Мар находилось бюро Западного телеграфа, и он совершенно сознательно шел в том направлении: там круглосуточно принимали зарубежные телеграммы.

Он пошлет простой текст:

У обочины стоял спортивный «мерседес» цвета слоновой кости. К нему направлялась женщина, только что вышедшая из ближнего дома. Она торопливо прошла под деревьями, которые почти не затеняли яркого света высоких фонарей. Рейнер, отступивший в сторону, пропуская женщину, увидел ее лицо так же ясно, как будто перед ним внезапно возникла одна из сорока двух фотографий, и понял, что так и не отправит телеграмму.

Глава 3

Мозес Гайавата сидел возле лодки и смотрел, как над вулканическим хребтом восходит солнце. При виде этого зрелища он забыл обо всем на свете; их теперь осталось только двое – он и солнце. Это было даже красивее, чем алтарь собора Сан-Доминго, который он помнил до сих пор. Мать взяла его туда давным-давно, когда он был еще слишком мал для того, чтобы понять, что это церковь; он увидел алтарь в потоке солнечных лучей и закричал при виде этой красоты, хотя по малолетству еще не знал, что такое красота.

Его восхищало множество вещей: святыни, восходы и заходы солнца, алые вспышки на вершине Катачунги, его священник и Эль Анджело.

Он сидел голышом на песке, глядя на большой солнечный шар, пока глаза не заполнились слезами и взгляд пришлось отвести. По песку шел человек с пальмовой веткой в руке, чтобы отгонять мух. Раздался гулкий голос Эль Анджело:

– Гайамо! Одевайся! Будь готов!

– Капитан! – Он принялся торопливо натягивать джинсы. День начался.

Никто в Пуэрто-Фуэго никогда не заплывал на своей лодке так далеко в океан, как Эль Анджело, когда у того было подходящее настроение. В этом не было никакой необходимости: вы могли найти акулу длиной в двадцать футов в пяти милях от берега, не уменьшая свой заработок расходом дизельного топлива. В пяти милях от берега можно рассчитывать на помощь других судов, если придется встретиться с морским дьяволом – гигантским скатом мантой – или получить пробоину в обшивке, или, допустим, если пойманная рыба тяжело ранит неосторожного рыбака.

Но Эль Анджело изредка уходил и на пятьдесят и на сто миль; бывало, что его считали погибшим. Однажды его подхватил шторм, унес за горизонт, и он потерял из виду землю. Вернувшись, он был весел как пират, прибывший домой с богатым призом.

– Он идет в море, потому что должен; он идет, чтобы быть наедине с морем и небом. Так он исцеляется, – сказал Пуйо.

Только дважды Мозес Гайавата был с капитаном далеко в океане, и сегодня он был неспокоен; он не стремился остаться наедине с морем и небом, хотя те были прекрасны. Он слышал много рассказов о меч-рыбах, которые собираются в стаи, нападают на лодки и пробивают обшивку, о глубоководном осьминоге, который иногда поднимается на поверхность из своей пещеры, расположенной на глубине в пятьсот фатомов, и хватает как раз такие небольшие лодки, о манте, чьи черные как ночь крылья достигают в размахе тридцати футов; эти были страшнее всех.