Читаем В западне полностью

Как только все кончится, он уедет домой. Домой в Эвансвилл, и проведет Рождество с бабушкой. Он не общался с ней уже месяцев пять или шесть. Бабушка даже не знает, где он. Нехорошо по отношению к ней, но так лучше для него. Она очень общительная и всеми секретами делится со своими друзьями и со священником.

Ну, ладно. Вскоре все закончится. Осталась еще одна ночь. Выбравшись отсюда через три часа, он уже никогда больше не вернется в этот дом. Владелец дома может забрать себе все – подержанный телевизор, одежду, посуду, кастрюли, сковородки – все. Харрисон Рональд отсюда отправится прямиком в настоящую жизнь.

Он сцепился с Хупером из-за того, что хотел вернуться в настоящую жизнь. Но он должен привыкнуть жить со страхом – не с боязнью Фримэна Мак-Нэлли, а со страхом вообще. В морской пехоте его научили, что единственный путь одолеть этот недуг – повернуться к нему лицом.

Эх, приятель. Десять месяцев в выгребной яме. Десять месяцев в преисподней. А завтра в это же время он от всего избавится.

Он лежал в кровати, прислушиваясь к звукам, и думал о той жизни, куда собирался вернуться.

* * *

Из своего кабинета Танос Лиаракос услышал детские крики.

– Мамочка, мамочка, ты дома!

Она стояла в прихожей в окружении детей и смотрела на него. Ее волосы и одежда были в полном беспорядке. Она молча стояла и смотрела, а девочки с визгом скакали вокруг и дергали ее за руки.

– Обними их, Элизабет.

Теперь она взглянула на обращенные к ней детские лица. Провела ладонями по волосам, наклонилась и поцеловала их.

– О'кей, девочки, – сказал он, – бегите наверх и дайте мамочке поздороваться с папой. Постойте, почему бы вам не отправиться на кухню и не помочь миссис Хэмнер с обедом? Мамочка останется с нами пообедать. – Они еще раз обняли ее и умчались на кухню.

– Привет, Танос.

– Проходи, присядь. – Он сделал жест в направлении кабинета.

Она выбрала свое любимое кресло, которое в свое время сама покупала, – когда же это было, год назад? Он сел, не спуская с нее глаз. Она постарела лет на десять – мешки под глазами, морщины на щеках, кожа на скулах обвисла.

– Зачем ты вернулась?

Элизабет сделала неопределенный жест и отвернулась к стене.

– Ты не захотела остаться в клинике. Они звонили и сказали, что ты сбежала.

Она глубоко вздохнула и посмотрела на него.

– Как я вижу, ты по-прежнему принимаешь наркотики.

– Я думала, ты обрадуешься, увидев меня. Дети рады.

– Можешь остаться пообедать с нами, а потом уходи.

– Почему ты так поступаешь со мной?

– Не говори ерунды! Ты сама так поступаешь с собой. Ради Христа, взгляни на себя. Ты похожа черт знает на что.

Она посмотрела на свою одежду, будто видела ее впервые.

– Почему бы тебе не подняться наверх и принять душ, вымыть голову, переодеться в чистое? Обед будет готов минут через сорок пять.

Она собралась с силами и поднялась. Покивала головой, не глядя в его сторону, затем открыла дверь и вышла. Проводив ее до лестницы, Лиаракос постоял там минуты три или четыре, а затем медленно поднялся наверх в спальню. Дождавшись, когда из душа послышались звуки льющейся воды, он ушел.

Он импульсивно сказал, что она останется на обед. Теперь он об этом жалел. Удастся ли ему в эти два часа справиться со своими эмоциями? Ведь он любил ее и ненавидел одновременно. Он не мог противостоять этим чувствам и они разрывали его на части.

Ненависть. Из-за своей дурацкой слабости и эгоизма она бросила все ради этого белого порошка. Бросила детей, его – да, его – так ненависть это или гнев?

Любовь. Да, если бы не было любви, не было бы и ненависти. Только печаль. Затем он глянул на себя со стороны, посмотрел на этого человека как бы сверху – вот он ходит, делает ничего не значащие жесты, строит на лице гримасы – представил боль, которую он испытывал, прекрасно осознавая, что, в конечном счете, она ничего не значит.

Ты же понимаешь, не значит. Ничего не значит. Дети вырастут и станут взрослыми, будут жить собственной жизнью и забудут обо всем. А он ежедневно будет вставать с постели по утрам, бриться и ходить в офис. Годы возьмут свое, он состарится. Потом богадельня и кладбище. Ничто не имеет значения. Все это, в конечном счете, не стоит и гроша.

Так он и стоял, разрываемый на части узник старой усталой планеты.

– Лиза, расскажи маме, что ты делала в школе.

Ребенок затараторил о мышках, птичках и сказках. Элизабет не поднимала глаз от тарелки с едой, стараясь в нужный момент пользоваться ножом и вилкой и не перепутать, какой рукой следует брать тот или иной столовый прибор. Вытерев салфеткой губы, она осторожно положила ее на колени.

– Сюзанна, теперь твоя очередь.

Дочь увлеченно рассказывала о рыбках и лягушках, когда Элизабет отодвинула свой стул, прошептав "извините", и наклонилась за своей сумочкой.

Но Лиаракос опередил ее.

– Я взгляну.

Жена пристально посмотрела на него, ее лицо ничего не выражало. Затем началось. Она захрипела, верхняя губа задрожала, лицо перекосилось.

Лиаракос швырнул ей сумочку. Схватив ее, Элизабет поднялась со стула и через холл направилась в душевую.

– А вы, девочки, заканчивайте обед, – сказал он.

– Мамочка останется с нами?