Читаем В той стране полностью

– Репьев не хватает, – говорит тетка Маня, но ей на пути подняла длинные иглы белая колючка. Тогда она не выдерживает, взрывается: – Развел! Глаза б не глядели! Скрозь пальцы все! Бабкиного догляду нет! А ты – мужик и есть мужик! Фуражечка… А в голове – сею-вею!

Соседка корит Афоню, тот оправдывается:

– Зеленые растения. От них польза. Колютку для ребятишек держим. Чесотка какая или чего…

– Сам ты – чесотка! Развел! Я бабке твоей все выскажу!

Гнев соседкин и еще одну причину имеет: в чистеньком, без лишней травинки ее огороде картошка родится мельче, огурцы, помидоры, перец – все плоше, чем у Афони.

– Колдуны… – по-своему объясняет тетка Маня. Это она про Афонины книжки о зеленых растениях. – Из бурьянов не выходят, а все растет. Одно слово – колдуны.

Возле помидорных развесистых кустов гнев тетки Мани стихает.

– Конечно… Ты вон какие ямищи копал… Тартарары. А я – не в силах. И семена. На развод у вас взять.

Афоня дает и на развод, и на разговенье. Тихий мир вплетается в стариковскую беседу. Тетка Маня жалуется на здоровье, остерегает соседа:

– Ты не форси, моряк. Годы, они… Какую мы жизнь прожили… Война, да голодали сколь. Да еще при горячей работе. Ты кочегар, я – при бане. Надо себя прижаливать. Такая страсть… – окидывает она взглядом Афонину землю. – Как муравь, ползаешь… Зачем тебе столь? Кинь. Оставь чуток… Лишь себе.

Так они стоят, беседуют, потом расходятся. К вечеру, когда солнце сбавляет жар, выбирается из дома Афонина старуха. Она давно болеет ногами, ходит с батожком, но всякий день проверяет огородные дела, приказывая то да это.

– Агроном… Начальник… – посмеивается Афоня. – Именно так!

Старухе он не перечит и слушает ее, согласно кивая головой.

– Тут польешь, – указывает она. – А помидоры – лишь чуток, их дождь побанил, пусть спеют, к базару… Картошки можно пару ведер накопать, яблочков наберем.

Весь огород Афонина бабка осилить не может, присаживается, глядит…

– Поздние помидоры… – щучит она мужа. – Пасынки взялся обламывать, а аминю не дал, кинул посеред пути. Я вижу.

Афоня рядом стоит, не торопясь, прочищает мундштук. Голова его клонится виновато. Он не любит всяких прищипываний, пасынкований, обрезки да подрезки.

– Тама… – туманно разъясняет он. – Может, и не надо. Оно развивается, зеленое растение, имеет смысл. Нам, например, руку оторвать или ногу. Не понравится.

Старуха осуждающе качает головой, взгляд ее переходит на клубничную гряду и настораживается.

– Либо мокруша появилась. Ныне же прополи.

С некоторых пор одолевает нас эта плетучая, сроду небывалая травка. Она гнездится по влажным теневым местам: меж картофельных рядов, в густом щавеле, в клубнике. Раньше ее не было. Теперь, чуть недогляди, она зеленой пеной все кроет и душит.

– Я прополол, – говорит Афоня, – но с краешку оставил чуток для погляду. Она тоже полезная.

– Для какой беды? Чего она лечит?

В таких делах врать Афоня не привык, а книжка об этой траве молчит.

– От чего, я пока не знаю, – честно признается он. – Но обязательно в ней польза какая-то есть, я чую.

– Выдери, – решает жена. – Потом не совладаем.

– Выдери… Тебе бы все драть. Толстушку тоже хотела драть. Поганая… Посеки… А оно видишь…

Был такой случай: в огороде, там и здесь, объявилась трава с сочными листиками и мясистым ползучим стеблем. Трава была приглядная и Афоне понравилась, хотя в книге лечебных растений не оказалась. Бабка приказывала: «Секи ее!» Афоня не решался. Уж очень хороша была трава: листья, словно оладушки, толсты, маслянисты. Назвал он ее толстушкой.

Наехали как-то грузины ли, армяне, словом, кавказский народ. Они всякий год скупают по дворам еще зеленые абрикосы, увозя их на север, для продажи. Приехали кавказские люди, увидели толстушку, заохали и принялись ее набирать, расхваливая на все лады.

Потом Афоня корил старуху, соседям рассказывал:

– Посеки, говорит, поганая… В книге, мол, нет. Мало чего в книгу не уместилось. Вон как ее грузины хватали. Её в мясо кладут, в рыбу, на зиму бочками солят и на базарах по дорогой цене продают. А она – посеки…

Было такое. Но теперь Афонина хозяйка, старых уроков не помня, приказывает:

– Убери, а то я… – и смолкает.

От бани, от места, где сидит она на теплом, солнцем нагретом чурбаке, тянутся картофельные ряды вдаль, по левую руку яблони стоят, за ними плетутся арбузы, дыни, фасоль цветет, по краю – виноград, дальше – абрикосовые деревья, смородина да малина – много всего. А ноги не ходят… Все в мужниной воле, в его руках. Он стоит рядом, вроде крепкий еще. Но до поры. Весною рыл землю и упал. Еле дополз. На погляд крепкий, но тоже отмерен век. Когда-нибудь ткнется в землю – и все… Как ему помочь, если сама ходить не в силах.

– Зеленые растения… – между тем толкует Афоня.

– Сам ты – зеленая растения… – вполголоса бормочет жена и глядит в огород, и видят глаза ее много неладного, но слова укора не идут из души, она лишь вздыхает: – Много, много делов…