Читаем В сторону света полностью

Коммерсант потянулся за газетой, но рука его отяжелела и рухнула вниз. «Лень», — подумал Вова и попытался занять свой мозг чем-то светлым. В памяти тут же всплыл образ жены. Владимир по-животному любил каждый сантиметр её тела, такого маленького, почти игрушечного. Вот она танцует перед ним, по-барски развалившимся в постели. Её халат соскальзывает с плеч, обнажая хрупкие руки, точёные ключицы. Если бы она не была такой дурой, что обнаруживалось, стоило ей открыть свой маленький красный ротик… Владимир пытается воссоздать запах её тела, но слышит лишь приторный вкус из недавнего сна. Какая дура! Коммерсант вспоминает свой коронный удар, от которого на ринге падали очень сильные парни, и жену, бегущую в ночной рубашке по улице. Утром он нашёл её по кровавому следу. У соседки. Домой она, правда, больше не вернулась. На часах одиннадцать. Навозница скачет по стеклу, с каждым разом ударяя его сильнее. Во рту у него всё такая же сладкая мерзость — на язык нагадили сотни мух.

«Я в этом месяце вышел на триста процентов прибыли», — думает Владимир. Он тут же представляет себя значимым человеком. На произведённых его фирмой диванах сидит весь город, мэр приезжает занимать денег, и Владимир лениво жмёт ему руку, не вставая со своего ложа.

Одиннадцать. Муха бьётся о стекло. Приторный запах щекочет нос и делает слюну вязкой.

Вова берёт со стола пульт и включает телевизор. На экране миловидная девушка зачитывает последние городские новости. «У неё, наверное, красивая грудь», — думает он, автоматически прикасаясь к ширинке. Он долгое время пытается раздеть диктора в своём воображении.

«… сегодня, — тем временем читает девушка, — в одиннадцать часов в своей квартире был убит»…

Вова вскакивает с дивана. В телевизоре показывают его изуродованное тело. Сладкий вкус переполняет его рот, он задыхается, понимая, что это запах свежего человеческого мяса, это запах его мозгов, забрызгавших обои в прихожей, это запах смеющейся ему в лицо старухи с косой… Дзинь! Оконное стекло разбивается вдребезги, и зелёная жужжащая мерзость, увёртываясь от тысячи сияющих осколков, улетает в небо…

Всё, что происходило, только укрепляло его пессимизм. Говорят, пессимизм — самая мудрая позиция. Возможно. Но эта позиция не самая лёгкая.

Всё происходило так, как он и предполагал, — всё происходило плохо.

Ах, если бы пессимизм можно было продавать. Он переплюнул бы нефть и газ. Запас пессимизма бесконечен.

Они постучали в дверь за восемь часов до нового года. Они были за дверью повсюду — их было двое. Одна работала на половом фронте, другая контролировала чистоту этого фронта. Та, которая уборщица, начала первой:

— Вы в очередной раз затопили кабинет директора нашего института.

— Очень жаль, приношу свои извинения, — сказал он, собираясь закрыть дверь, ибо вопрос казался исчерпанным.

— Нет, позвольте, что значит жаль? — вмешалась вторая женщина. — Пойдёмте посмотрите, что вы натворили!

Он предпочитал не спорить с людьми — это занимало слишком много времени.

Напялив башмаки, вышел из квартиры и был доставлен на первый этаж.

На первом этаже сидел директор института.

— Вы в очередной раз затопили мой кабинет, — сказал директор института, указывая на мокрое пятно.

— Очень жаль, — повторил виновник потопа, разглядывая живописный угол комнаты. — Эти милые женщины мне уже об этом сказали. Приношу свои искренние извинения.

— Надеюсь, вы понимаете, что я могу доставить вам много неприятностей.

— Я очень не люблю угроз, — ответил виновник нарочито спокойно.

— Мы можем подать заявление в суд, — директор института оскалился.

— Сударь, это ваше конституционное право…

— Гм… А где, если не секрет, вы работаете? — поспешил поинтересоваться директор, очевидно привыкший разговаривать с теми, кто о Конституции понятия не имел.

— Я жизнеописатель.

— Очевидно, утопист, — съязвил директор института, поглядывая на затопленный угол кабинета.

— Возможно. Готовьте в таком случае ковчег, — ответил вяло виновник потопа. Он не любил спорить. Это требовало сил.

— Жизнеописатель, — продолжал смаковать смешное слово директор, усматривая в нём что-то недостойное.

— Да. Жизнеописатель, — совсем сник жизнеописатель, — Как я устал от председателей колхозов, вышедших из вахтёров. От острых умов и дурных манер. От этих кабинетов, которые были общественными туалетами. От самомнения надутых рыл.

Во взгляде директора института появилось изумление.

— Это вы про кого? — спросил он.

— Это я про жизнь, — ответил жизнеописатель. — Пойду я? Ага? Семь с половиной часов до нового года.

Виновник потопа резко поменял грудь со спиной и зашагал прочь. Чёрт возьми! «Вы затопили наш институт». Тьфу! Теперь кушайте меня заживо, пейте кровь, гады! Может, принести им ведро побелки? Так, чтобы хватило на следующий раз.

Пока жизнеописатель поднимался на второй этаж, степень раздражения его росла. В памяти всплывали козлости последних дней:

— Можно я возьму чайник до утра?

— Нет, мы наш чайник никому не даём.

— Это что, принцип?

— Конечно!

— А я думал, что принцип, это когда не убивают ближних.