Действительно, момент-другой они покружились высоко над покидавшим берег автомобилем, а потом широко полетели в открытое море…

Остался позади берег. На перекрестке двух проселочных дорог – каменная корчма, одна из тех монументальных корчм, принадлежащих остзейским баронам, которые на выгодных условиях арендуют у них батраки. Две-три подводы с кладью. Старые латыши в коротких полушубках и меховых шапках о чем-то своем калякают. Седые бороды их растут словно из самой шеи. Губы и верхняя часть подбородка начисто выбриты.

Генрих Альбертович сжал руку Веры.

– Не вздумайте кричать!

Автомобиль пронесся мимо корчмы и был уже далеко…

7. Вокруг «истребителей»

Днем, катаясь на островах, Искрицкая заехала «на службу» к Корещенко. Службой опереточная примадонна окрестила раз и навсегда мастерскую своего друга, где он так усердно создавал свои «истребители».

И вот она, такая странная средь этих станков, цилиндров, поршней, винтов, мелькающих в каком-то бесконечном беге ремней. Опилки, железо, клещи самых разнообразных величин и форм. Корещенко, перепачканный, в синей блузе, немытый, взлохмаченный, и Надежда Фабиановна, распространяющая вокруг себя аромат духов, в эффектной шляпе, оттеняющей широкими полями красивое лицо, и в дорогом, – чего-чего только нет: и мех, и атлас, и кружева, – длинном, чуть ли не стелющемся за нею манто.

Рукой в перчатке взяла Корещенко за подбородок.

– Смотри мне в глаза. Ты чем-то недоволен, золотце?..

– Я? С чего ты взяла? И не думаю! – ответил он, освободив свой подбородок из мягких замшевых тисков…

– Смотри! Чудный, сухой день, солнце, на Островах одно очарование! Понемногу желтеют листья… На Стрелке была – никого нет… Хорошо, тихо… А ты сидишь в этой своей коптилке… Ты – человек без поэзии. Ты не любишь природы, ты ничего не любишь!..

– А ты ее любишь, природу?..

– И природу, и музыку, и цветы, и любовь… А ты – копченый окорок… Посмотри, на лице какая-то сажа. На руках опилки…

– И это поэзия!..

– Сажа? Ха, ха, вот дурачок!

– Нет, не сажа, а то, над чем я работаю, – мои истребители! Незаметные, маленькие, они будут страшны самым чудовищным броненосцам! Это особенная поэзия, которая тебе непонятна, поэзия стали, железа, двигателей, орудий, мечущих на много верст разрушение и смерть…

– Понимаю, Володя. Понимаю, но не сочувствую. Это ведь вы, мужчины, народ кровожадный… Вы… А нас тянет к солнцу, тряпкам, объятиям… Но ты-то, ты-то? Откуда у тебя такие взлеты?! Ведь ты ни в Александры Македонские, ни в Наполеоны, ни в Скобелевы не метишь?

– Это – завоеватели. Я не чувствую в себе ни призвания, ни таланта… Но совершенствовать изобретения, которые могут пригодиться завоевателям, – отчего же? И вообще это у меня с детства…

– Нянька уронила, – усмехнулась Искрицкая.

– Слушай, Надя, мне сегодня не нравится твой тон… Какая тебя муха укусила? Если кто из нас двоих может запускать друг другу занозы, так это я…

– «Через почему» – так говорят у нас в Киевской губернии.

– Сама знаешь «через почему»… Мне твой платонический роман с господином Айзенштадтом начинает надоедать…

– Платонический?

– А то как же иначе? – опешил Корещенко. – Или… с тебя, пожалуй, станется?

– Дурачок, пошутила! Поверь, когда я захочу тебе поставить рога, ты первый узнаешь об этом… Айзенштадт, – он, впрочем, теперь не Айзенштадт, а господин Железноградов, – не моего романа. У него большой живот, а я терпеть не могу мужчин с большим животом…

– Но ведь и я не Аполлон Бельведерский.

– И даже очень не Аполлон. Ты некрасивый, грязнуха, но ты мне нравишься, и не за твои миллионы, а сам по себе… Ну, вот, хорошенького понемножку, поехала! Ты сегодня обедаешь у меня?

– С удовольствием, но этак попозже, в половине восьмого…

– С ума сошел, обалдеть можно, ведь я сегодня играю!

– А…

– Бе-е… Жду тебя без четверти семь.

– Постой, ты обещаешь мне реже показываться с этим Чугуноградовым, или как там его?

– Нет, не обещаю, – ты меня имеешь, чего же еще? Всю имеешь, а если я с ним раза два-три в неделю покажусь, я… – Искрицкая нагнулась к его уху, – я от этого не стану менее… вкусная… Мне нравится его дразнить, он мало-помалу выходит из роли платонического содержателя, ему хочется большего. Моя близость раздражает его, ему не сидится на месте, и он визжит поросенком… Но, кажется, к тебе идут… Какой монументальный мужчина… Да ведь это всем известный Мясников… Только я не хотела бы с ним знакомиться… До свидания…

Искрицкая быстро прошла мимо уже входившего в мастерскую сквозь широко настежь раскрытые двери Мясникова.

Этот громадный мужчина окинул плотоядным взглядом с ног до головы артистку и облизнул кончиком языка полные чувственные губы.

Искрицкая, пересекши дверь, села в коляску и, отъезжая, сделала ручкой своему другу.

Мясников, звякнув шпорами, отдал честь маленькому, невзрачному инженеру.

– Я имею удовольствие видеть Владимира Васильевича Корещенко?.. Моя фамилия Мясников… Давно хотел с вами познакомиться, да все не было предлога. Теперь он как раз налицо – и весьма важный предлог.