Читаем В сердце войны полностью

Женщина взяла у свекрови дочку и с ней на руках скрылась за занавеской, отделявшей спальню от горницы.

– Сынок, иди лампу забери из погреба. И запри его, заслони там чем-нибудь. –  Бабушка Вити взяла Валю из рук сына и аккуратно передала ее старшему внуку. –  С тобой пойду. Надо вход в погреб спрятать. А то, чего доброго, немец все последнее потаскает у нас. И картофелины не оставит!

Они с Ильей быстро вышли из дому, оставив Витю одного с сестрой в горнице.

– Я к маме хочу, –  сказала девочка, обиженно посмотрев на брата.

– Ну иди, –  мальчик кивнул в сторону занавески, за которой мать кормила его младшую сестру.

Когда Валя скрылась из виду, зайдя к матери, Витя повернулся к окну, стараясь сквозь щели в досках, защищавших оконные стекла от взрывных волн, разглядеть что-нибудь происходящее на улице. Откуда-то со стороны центра города уже несколько минут доносился частый стук пулемета. Витя был уверен, что это бьет именно пулемет. В дымке далекого пожара он попытался разглядеть примерное место стрельбы. Окна их дома с одной стороны выходили на улицу и ему были видны только стоявшие за дорогой деревья и протекающая внизу под горой в двухстах метрах от дома река, воды которой несли в себе что-то непонятное мальчику, привыкшему видеть чистое течение в просветах между деревьями, растущими по берегам.

Витя не стал вглядываться в поверхность видневшейся речки. Ему было интереснее сейчас определить, что за пулемет так долго стреляет, откуда ведет огонь и по кому. «Если это наш, то почему он все еще бьет? Ведь Коля Морозов сказал, что наша армия ушла из города. Значит, не вся ушла. Значит, еще кто-то сражается? Или Коля не все знает?» – подумал мальчик и решил подойти к окну в противоположной стене, из которого он надеялся рассмотреть видневшуюся колокольню церкви, что стоит возле торговой площади в центре города. Именно с той стороны все еще слышались выстрелы. Едва Витя прильнул к раме, решив еще раз взглянуть на улицу, как отшатнулся назад, едва не упав со стула. Он испуганно схватился за край стола и замер в ступоре от испуга.

В окне он разглядел тех, кого так боялись увидеть абсолютно все жители маленького прифронтового города. Кого абсолютно не ждали и не хотели видеть. Кого винили во всех своих бедах последних месяцев. Кого считали теми, кто принес в их дома страдания и боль. В щелях между досками мальчик увидел мелькнувшие силуэты вражеских солдат в касках и в темных шинелях.

Он широко открытыми глазами оглядел комнату и остановил взгляд на занавеске, за которой были его мать и маленькие сестры. Потом он испуганно стал смотреть на открытую дверь между горницей и сенями. Ему было видно заколоченное снаружи окно, в широкие щели между досками которого проникал яркий дневной свет. Вдруг этот свет померк, давая понять, что к крыльцу подходит кто-то чужой, быстро двигаясь к входу в дом. Послышались тяжелые шаги кованых сапог, донеслось чье-то дыхание. Удар чем-то тяжелым с грохотом опрокинул стоявшие на лавке ведра. С глухим звуком ударилась о деревянный пол длинная метла. Шаги стали приближаться к двери. Витя вскрикнул:

– Мама!

Едва он успел окликнуть мать, как в горницу, широко переставляя обутые в сапоги ноги, начал медленно входить немецкий солдат. Гитлеровец сразу же бросил взгляд на оторопевшего Витю, который попятился в угол комнаты, инстинктивно ища там спасения. Солдат почти не обратил никакого внимания на ребенка. Держа наперевес карабин, он стал оглядывать стены, оценивая обстановку. Убедившись в отсутствии какой-либо опасности для себя, он опустил приклад карабина на пол и, продолжая держать его только одной рукой, начал ходить по комнате, разглядывая стоящие на полках и столе предметы. Он подошел к печи и, откинув на пол заслонку, выдвинул свободной рукой чугунок с еще теплой, сваренной ночью картошкой. Издав на родном языке слова одобрения по поводу удачного обнаружения съестного, солдат переложил клубни в «сухарную» сумку [1], висевшую у него на ремне.

Витя стоял в углу комнаты и молча и не шевелясь наблюдал за уверенными движениями оккупанта, без какого-либо стеснения забиравшего продукты на глазах у ребенка. Закончив опустошение чугунка, гитлеровец, пошарив на полках, отправил в набитую вареным картофелем сумку глиняную плошку с крупными кусками сахара. Затем он взял полулитровую бутылку с маслом, откупорил ее зубами, понюхал и, одобрительно кивнув, заткнул пробку. Оценив добытое, солдат явно не оставался удовлетворенным и продолжал оглядывать комнату, надеясь отыскать для себя еще что-нибудь.

Из-за занавески выскочила на шум молодая хозяйка, на ходу поправлявшая верхнюю пуговицу на кофточке, застегиваясь после кормления дочери грудью. Она моментально оценила происходящее, увидев на полу пустой чугунок и бутылку масла в руке немецкого солдата. Подняв жалостливый взгляд на фашиста, женщина развела перед ним руками и произнесла голосом человека, просящего пощады:

– Мне детей кормить нечем будет! Не забирайте последнее! Детей кормить нечем будет!