Уже после похорон, смирившись с горем, проводил своё собственное расследование. У людей, которые собирали для меня информацию, было распоряжение, никаких конкретных фактов о девчонке, из-за которой Василий лежит в гробу. Для её же безопасности. Меня интересовало не было ли это заказом и действительно ли было случайностью. Предоставленной информации оказалось достаточно, чтобы не предпринимать больше никаких действий в отношении девчонки и дать распоряжение, чтобы её оправдали и не трогали. Только Ирбиса такой расклад не устроил, а я это упустил, уехав заключать очередной выгодный контракт. А когда вернулся, узнал, что и второго сына потерял.

Глава 3

Я поседел в тот день, когда услышал, что натворил Ирбис, от него самого, точнее подобия, которое неделю не выходило из дома, заливая в себя алкоголь. Эта картина и сейчас плыла у меня перед глазами.

«– Сын, тебе пора прийти в себя. – Присел рядом с ним на пол его квартиры, прислонившись к стене, вытаскивая из его дрожащих рук почти пустую бутылку. Смерть брата была для него тяжёлым ударом. Братья Барские были как близнецы, всегда вместе, всё знали друг о друге, понимали без слов. Только Ирбис был старше и в своё время именно он заботился о Василии не как брат, а как и отец, и мать, заменив обоих, пока мы погрязли в жизненных разборках. Он долго держался: на похоронах, во время следствия, и я был уверен, что он справился, выдержал, смирился. Ирбис ничем себя не выдавал, лишь после суда резко изменился. И дело было не в том, что он стал хуже вести дела, наоборот, в своих решениях он проявлял царёвскую хватку, жёсткую, решительную, бескомпромиссную, хладнокровную. Я даже всерьёз начал задумываться отойти от дел и начал готовить необходимые документы, но всё изменил звонок моего доверенного лица Олега Юрьевича Тишина, которому Ирбис поручил вести дела, исчезнув. Я решил, что на него обрушилось понимание и осознание произошедшего, в этом я его понимал, и был намерен вытащить из этого состояния, подобрав, как я думал, самые правильные слова. – Ты оберегал его сколько мог. Мы оба понимаем, что не защитись эта девчонка, его участь была бы гораздо паршивей, как и любого, кто попытался совершить подобное. Василий стал бы изгоем, ни один уважаемый человек не пожал ему руку в этом городе, даже стране, у него не было бы будущего. Такое клеймо хуже смерти.

Ирбис лишь ухмыльнулся, переведя на меня пустой мёртвый взгляд. Реакция сразу показалась странной и непривычной, резко отталкивающей. В комнате раздался звук волочения какого-то предмета по полу и в руках Ирбиса появилась чёрная ваза.

– Что ты сделал? – Взгляд замер на сыне, но я его не видел. Рядом сидел чужой пьяный незнакомый мужик, которого хотелось приложить головой о стену.

– Закончил то, что начал Барс.

Я рванул с пола. Внутри всё похолодело, в том месте, где только что сдохла в страшной агонии очередная часть чего-то важного, невосполнимого и незаменимого. Рука сама потянулась за пистолетом. Мысленно я попрощался с сыном, жизнью, всем, что так долго выгрызал, создавая будущее, которое резко перестало иметь смысл. Когда повернулся, Ирбис по-прежнему сидел неподвижно, сжимая в руках урну, поглаживая её большим пальцем и глядя с какой-то непонятной нежностью.

– Сделай это, отец. Лучше ты, чем я сам.»

Я почти нажал на курок, но рациональная часть победила. Вызвав верных мне людей приводить Ирбиса в порядок, отправился домой, где через час на моём столе лежала папка с информацией. На этот раз данные собирал Макар Гордеев, и снова без конкретики, только необходимые мне факты, которые говорили, что мой сын, которого считал лучше себя, жестоко изнасиловал девчонку, случайно убившую его брата, в результате чего спустя неделю, не приходя в сознание, она умерла. И ни слова про то, что они были знакомы, а они были, это я узнал от неё, как и многое другое чего не знал никто, кроме Ники и Ирбиса. И теперь я ничего не понимал. Пытался сопоставить трафареты жизней, но картинка не складывалась.

«Я не сопротивлялась». «Наказывал». «Он не имел права так поступать». Её слова меняли реальность, которая переставала быть чёткой. Впервые я не знал, что делать, будто выстроенный мир отношений с сыном окончательно рассыпался.

Всё это я беспрерывно прокручивал в голове, дожидаясь результатов осмотра Ники в больнице. Клим и его люди приехали через полчаса. Им я так и не перезвонил, но чувствовал, что они всё знают, по лицам, возможно, даже больше, чем я сам.

– Она жива? – Клим был крайне сосредоточен, явно сдерживая внутреннего зверя, которого боялись все, кроме таких же зверей как он, и Стеллы.

– Жива. Сейчас её осматривают.

– Что произошло? – Клим явно подбирал вопросы, будто по минному полю шагал. Не зря. Мне нельзя было срываться, особенно пока неизвестно что с Никой. Я словил взгляды врачей в машине скорой, которые не могли ничего сказать толком. Боялись, переглядываясь. Эти особые взгляды начались ещё в доме, когда на шею Ники надевали фиксатор и медлили переложить на носилки.