Читаем В погоне за Иштар полностью

Занявшись трапезой и чаепитием, он продолжал наблюдать жизнь города-крепости Цала Исиды, с интересом разглядывая самих жителей, их одежду, манеру общаться, торговать и покупать, и многие скрытые грани открывались его глазам.

Через несколько часов — белое солнце начало клониться к закату, красное же, наоборот, поднялось в зенит, нестройный гул прокатился по площади — люди спешили покинуть свои места, если они были обычными покупателями или зеваками, торговцы старались принять как можно более благообразный вид, нищие и те, кто победнее, и вовсе падали ниц.

— Что происходит, почтенный? — смиренно спросил Яклин у чайщика.

— Да что ты, писец? В своем ли ты уме или ты чужеземец, и в наших краях недавно?

— Ты угадал, почтенный, только сегодня утром вошел я в северные врата вашего благословенного града…

Договорить Яклин не успел, поскольку чайщик с небывалой прытью для человека его комплекции рухнул вниз и не поднимал головы, поэтому продолжать беседу Яклину было просто не с руки.

Тогда он внимательно уставился на улицу, заняв предварительно выгодное для себя положение: плетеная перегородка надежно скрывала его от посторонних взглядов с площади, между тем площадь была прекрасно видна за счет отверстий в плетении.

По площади шествовали открытые носилки, которые несли шестеро огромных, меднокожих рабов в одних повязках. Впереди и позади носилок семенили также рабы и рабыни. Рабы несли опахала из драгоценных перьев, а рабыни, тоже в повязках, но более длинных, с крашеными кармином сосками посыпали дорогу разноцветными благоуханными лепестками.

Но Яклин недолго разглядывал всю эту толпу людей — от силы секунды две-три, потому что его вниманием сразу и безраздельно завладела та, что возлежала на самих носилках.

Вся поза женщины как бы говорила сама за себя, рассказывала о своей хозяйке — о ее скрытой, но неуемной звериной грации и о лени, как будто женщине было лень принимать все эти почести, но так уж вышло. Смуглая нога была согнута в колене, и Яклин увидел, что совершенная щиколотка этой сошедшей с небес богини была украшена золотыми браслетами, увитыми живыми цветами.

Гибкий, изящный стан, покатые плечи, горделивый поворот головы на точеной шее. Тяжелые потоки высветленных на солнце волос, струящихся сквозь переплетения золотой диадемы, как будто оттягивали голову женщины назад, лицо ее было немного повернуто вверх, к сиреневому небу Зиккурата.

Взглянув на ее лицо, Яклин уже не мог оторвать от него взгляд: тяжелые, насурьмленные ресницы и густо подведенные черной краской глаза скрывали безграничное презрение к происходящему в мире и таили дьявольский, бешеный огонь, готовый смести все на своем пути. Тонкие ноздри с одной стороны украшало кольцо с прозрачным, как слеза, крупным алым камнем, пухлые, покрытые пурпурной краской губы и порочная линия рта таили в себе бездну наслаждения для безумца, который осмелится прикоснуться к ним. Крохотная родинка над верхней губой манила и придавала женскому лицу еще большую капризность, еще большее совершенство. Гладкая, нежная кожа щек была покрыта персиковым румянцем.

Одета женщина с золотыми волосами была также в золото — и тончайшая выделка выдала Яклину работу искуснейших мастеров. Полные, округлые груди с маленькими темными сосками были прикрыты тонкой золотой сеткой, низкая, открывающая волнующую окружность живота с маленьким аккуратным пупком юбка лежала будто небрежно, сверкая золотыми искрами и позволяя лицезреть розовые раковины колен. Золотою же пылью были покрыты веки женщины, что было особенно видно, когда она щурила свои хищные темные глаза.

Взгляду Яклина предстала не иначе, как сама Властительница Небес, сошедшая на грешную землю Зиккурата. Освещаемая багровым светом красного солнца, женщина выглядела бесконечно юной и бесконечно порочной одновременно. Ее совершенство как будто просило — возьми меня, покори! Возвысься до меня или опусти меня в самую бездну порока, направляя своей уверенной десницей… Кровь внезапным напором ударила по вискам Яклина, забурлила, запенилась, принося ощущение возвышенности духу и опьянение мозгу. Ему захотелось схватить эту женщину, впиться жадным, беспощадным поцелуем в ее полуоткрытые розовые губы, в нежную шею с пульсирующей на ней голубой жилкой, в гладкие, как слоновая кость, плечи! Мять ее пышное, дышащее благоуханными притираниями и маслами тело, намотать на руку золотые волосы, искусать до крови щеки… Увидеть, как осыпается краска с ее ресниц и размазывается по лицу, смешиваясь с розовой краской губ и теплыми соками любви. Терзать ее совершенное тело, предназначенное для любви, оставляя на нем синие следы своих горячих членов. Греть маленькие золотые ступни у себя на груди и ощущать огненную пульсацию ее плоти… Слушать ее крики, полные тянущей, желанной боли и страстной мольбы… Эта женщина была воплощением самой женственности, божественной, небесной природы, его, Яклина, ожившая мечта. И он должен получить ее — во что бы то ни стало! Любой ценой!

— Любой ценой, — прохрипел Яклин, с трудом разлепив пересохшие губы.