Читаем В ожидании чуда полностью

Вадик бродил по улицам несколько часов. Он остановился лишь тогда, когда заметил, что сильно промочил ноги. Оглядевшись, он увидел ярко освещенное кафе и пошел туда. Кафе было совсем не похоже на элегантный бар в духе Гринвич-Виллиджа, который Вадик рисовал в воображении, но он решил, что это даже лучше. Кроме того, ему не хотелось ни вина, ни пива. Он заказал чай с лимоном и чизкейк, поскольку вспомнил слова Сергея о том, что американцы обожают чизкейк. В кафе было тепло и уютно, тихонько играла американская поп-музыка. Посетителей было немного — только пожилая пара у стойки ела суп, в углу у музыкального автомата возился какой-то неряшливый малый, наверное, бездомный, а через проход от Вадика сидела девушка в большом, врастопырку, клетчатом пальто. У девушки был насморк. Она то и дело вытирала нос салфеткой, посапывая при этом, как кролик. Нос у нее покраснел и распух, и Вадик почти не видел ее глаз за темной челкой, но ему понравилось, что ее волосы заплетены в две короткие косички. Перед ней стояла прозрачная кружка с мутной бурой жидкостью. Вадик не смог определить, что это такое. На мгновение она подняла глаза, и он увидел, что они янтарного цвета, очень красивые. Вадик хотел улыбнуться ей, но она опустила взгляд раньше, чем он успел выполнить это намерение. Она читала книгу. Вадик решил, что пришла пора достать свою. Он открыл ее посередине, как следует глотнул чаю и погрузился в чтение.

Он не мог понять ни единого слова. Вернее, только и понимал что отдельные слова. Он попытался сосредоточиться, но его мысли по-прежнему занимала эта простуженная девушка. Вадик откусил кусок чизкейка, оказавшегося приторно-сладким. Пролистав книгу до конца, он заметил, что из нее вырвано примерно пятьдесят страниц. Когда он наконец поднял взгляд, обнаружилось, что девушка смотрит на него. Он улыбнулся и спросил, не будет ли она против, если он пересядет к ней. В обычной жизни у него не хватило бы на это духу, но сейчас его переполняла какая-то странная счастливая уверенность, и он чувствовал, что может все, стоит ему только захотеть.

— Что у вас в кружке? — спросил он, устроившись за ее столиком.

— Сидр с ромом, — ответила она.

Вадик попросил официанта принести еще один сидр с ромом для него. Напиток показался ему чрезвычайно вкусным.

Девушку звали Рейчел. Выяснилось, что она из Мичигана, а сюда приехала несколько месяцев назад учиться в аспирантуре. Он сообщил ей, что прибыл только сегодня утром. Она улыбнулась и сказала: «Добро пожаловать». Дни, недели, месяцы, даже годы спустя, вспоминая их разговор (а он вспоминал его часто), Вадик всякий раз удивлялся легкости его течения. Английский он знал хорошо, но говорить на нем без усилий почти никогда не получалось: он мучительно подыскивал нужные слова, коверкал произношение, путал времена и артикли. Но тогда, в кафе с Рейчел, его словно осенило вдохновение. Ни разу не было такого, чтобы она чего-то не поняла и попросила его повторить.

Зазвучала песня I'm Your Man Леонарда Коэна, и Вадик рассмеялся. Коэн сопровождал его весь сегодняшний день.

— Ужасно люблю эту песню! — воскликнул он.

— Правда? — сказала Рейчел. Она словно бы вдруг напряглась.

— А что? — спросил Вадик.

— Да нет, ничего.

— Нет, — возразил Вадик. — Ты уж скажи, пожалуйста.

— Если честно, я терпеть не могу эту песню, — сказала Рейчел.

— Терпеть не можешь? Почему? — удивился Вадик. — Парень предлагает себя девушке. Изливает перед ней душу.

— Ах, душу изливает, вот как? — сказала Рейчел. — Но это же явная предкоитальная манипуляция! Он предлагает ей весь мир, но только до тех пор, пока она ему не отдастся. Неужели непонятно?

— Мне понятно, о чем ты говоришь, но я не согласен. Он выражает то, что чувствует в данный момент. Может, он и не будет чувствовать то же самое после, но это не значит, что сейчас он неискренен.

Рейчел так неистово замотала головой, что одна ее косичка расплелась и тонкие каштановые прядки запрыгали вверх и вниз.

— Леонард Коэн — типичный мизогин.

— Ми… мизогин? — переспросил Вадик. Это слово казалось смутно знакомым, но он не был уверен, что понимает его смысл.

— Женоненавистник, — пояснила Рейчел.

— Не понимаю, — сказал Вадик. — Коэн — женоненавистник? Разве он не преклоняется перед женщинами?

— Вот именно! — воскликнула Рейчел. — Об этом я и говорю. Он перед ними преклоняется, но не считает их равными себе. Они для него священные сексуальные объекты. То, что боготворят, а потом выбрасывают за ненадобностью, или, еще лучше, выбрасывают сначала, а боготворят после. — Она отхлебнула из своей кружки и спросила: — Знаешь песню «В ожидании чуда»?

— А как же! — сказал Вадик. — Моя любимая!

— Ну так давай посмотрим, какие там слова. «Я знаю, тебе может не нравиться,/Тебе может быть обидно,/Что ты стоишь под моим окном/Со своим горном и барабаном». — Рейчел помедлила, вспоминая следующую строчку, и Вадик подсказал: