Читаем В никуда полностью

– У него в Дьенбьенфу есть племянник, – перевела она. – Можешь выслать туда.

Я кивнул.

Жаль, что у меня не было письма. Можно было бы сравнить то, что он написал, то, что перевели, и то, что я прочитал. Ничего, будем надеяться, вскоре выяснится и так.

Слава Богу, никто не предложил налить по второй чашке чаю, а москиты шарахались от сигарет Сьюзан и Вина.

– Старые раны вас беспокоят? – спросил я.

– Иногда, – ответил он. – После Куангчи я получил еще несколько ранений. Но ни одного настолько серьезного, чтобы вышибить из строя больше чем на месяц.

Вин показал на меня пальцем.

– Я не был ранен, – ответил я.

Сьюзан перевела, и он кивнул.

– Как вам удалось выбраться из Куангчи? – поинтересовался я.

– Я мог ходить, – ответил вьетнамец. – Всем, кто был способен передвигаться, приказали самостоятельно прорываться ночью. Я ушел рано утром, затемно, когда закатилась луна, брел один под ливнем, проскользнул в десяти метрах от американских позиций и скрылся на западных склонах.

Оставалось надеяться, что он захватил вещи убитого лейтенанта с собой.

Вин продолжал говорить, и Сьюзан переводила:

– Он думает, что мог пройти совсем близко от тебя.

– Так оно и было.

Все заулыбались, но веселым хохотом никто не разразился.

Пора приступать к делу. Я повернулся к вьетнамцу:

– Могу я показать вам несколько фотографий, чтобы мы выяснили: одно ли это лицо – лейтенант, чьи родители направили меня сюда, и лейтенант, которого вы видели в разрушенном бомбами здании?

Сьюзан перевела. Трап Ван Вин склонил голову.

Она встала, вынула из своего рюкзака альбом с фотографиями, открыла на первой странице и положила на стол перед вьетнамцем.

Вин вгляделся в снимок, затем поднялся и принес из плетеной коробки завернутый в материю холщовый бумажник. Раскрыл, достал из него пластиковую фоторамку и опустил на стол рядом с фотоальбомом.

Сьюзан сравнила снимки, вынула фотографию из альбома и передала мне.

На снимке из бумажника были запечатлены молодые мужчина и женщина. Она – очень привлекательная, а он – без сомнений, тот же самый человек, что на фотографии из альбома.

С жертвой все ясно. Оставалось узнать имя. В управлении давно его знали, но я – нет.

– Можно осмотреть бумажник? – попросил я.

Тран Ван Вин выслушал перевод и толкнул бумажник через стол.

Я раскрыл его и осмотрел содержимое: несколько военных платежных сертификатов, которыми мы пользовались вместо долларов, и с полдюжины семейных фото – мама и папа, две девочки-подростка, наверное, сестры, и младенец, видимо, ребенок убитого.

Еще там были всякие пластиковые штуковины: карточка Женевской конвенции, карточка с перечнем пунктов устава сухопутного боя, карточка с перечнем пунктов устава пехотинца. На войне много всяческих правил, но чаще всего действует только одно – правило № 1: "Убей врага, пока он не угробил тебя".

Молодой офицер имел все, что требовалось, и я почувствовал в нем человека, который совершал только правильные поступки. Пластиковому ряду была придана еще одна карточка – спиртного рациона в гарнизонном военторге. Две дырочки свидетельствовали о том, что лейтенант совершил всего две покупки. Если бы в то время такая карточка была у меня, она бы стала похожа на попавший под шрапнель кусок швейцарского сыра.

Последняя карточка была удостоверением личности офицера. Молодой человек оказался Уильямом Хайнсом – первым лейтенантом сухопутных войск.

Я посмотрел на Трап Ван Вина.

– Могу я передать его документы семье?

Вьетнамец понял все без перевода и не колеблясь кивнул.

Я отложил бумажник в сторону. Если этим все и ограничится, родные Хайнса почти через тридцать лет получат его документы. Конечно, при условии, что Пол Бреннер выберется из Вьетнама.

– В письме брату вы говорили, что этого человека убил американский капитан.

Сьюзан перевела, и вьетнамец кивнул.

– У нас есть фотографии человека, который, как мы считаем, и есть тот самый капитан. Возможно, вы сумеете его опознать.

Сьюзан раскрыла перед Тран Ван Вином вторую подборку снимков и перелистала страницу за страницей. Он внимательно всматривался в лицо человека.

Когда ему показали последний снимок, он вернулся к первому, проглядел все снова и что-то сказал. У меня сложилось впечатление, что он не уверен или не хочет производить опознание. И я его не винил.

– Он говорит, – перевела Сьюзан, – что в здании было мало света. Лицо капитана залепила грязь, на нем была каска, сам Тран Ван Вин лежал на втором этаже, далеко от капитана – не мог его как следует рассмотреть, да и времени прошло без малого тридцать лет – память могла подвести.

Пришлось кивнуть. Я куда-то двигался, но, очевидно, забрел в тупик.

– Вы можете рассказать, что видели в тот день? – спросил я у Тран Ван Вина.

Сьюзан задала ему вопрос и перевела ответ:

– Видел именно то, о чем написал в письме.

Я не стал ему говорить, что его письмо и "мое" могли отличаться друг от друга. И продолжал: