Читаем В никуда полностью

Мы завершили экскурсию по деревне, и я заметил, что детишки не бежали за нами и, как в Сайгоне, не клянчили деньги и леденцы. Только собаки так и шли шаг в шаг. Старик подвел нас к ступеням, где мы его видели в первый раз, и пригласил в хижину. По всей лестнице стояли сандалии и самодельная обувь, и мы со Сьюзан догадались, что надо разуться. Джон тоже снял сандалии.

Деревянное строение было примерно пятьдесят футов в длину и двадцать в ширину. Дощатый пол устилали цветные половички. В середине возвышался ствол, который поддерживал конусообразную крышу.

Маленькие окошки были затянуты тонкой тканью, которая пропускала совсем немного света. Внутри горело несколько масляных ламп. Электричество сюда еще явно не успели провести. В центре помещения находился глиняный очаг, но без трубы. Дым шел вверх, к крыше, и распугивал в домике москитов.

В хижине никого не было: сложенные гамаки висели на стенах. И я попытался представить, как здесь, в дыму, устраивались на ночлег двадцать человек разного возраста и пола. Неудивительно, что этих горцев так же много, как и вьетнамцев.

– Ты когда-нибудь занималась любовью в гамаке? – спросил я у Сьюзан.

– Может, поговорим о чем-нибудь более умном? – ответила она.

Джон пригласил нас в середину вигвама. Поскольку он был хончо, лучшее место принадлежало ему. Здесь стояли бамбуковые сундуки и коробки. На стене висели ножи и мачете, кожаные ремешки и какие-то шарфики.

Середину хижины занимал квадратный стол высотой в фут, уставленный чашками и горшками.

Это племя, как ни странно, воплотило в быт коммунистический идеал сообщества, хотя сами горцы ненавидели власть красного правительства и отличались свободолюбивым независимым духом. И к тому же не любили вьетнамцев.

Джон сел у стола и сложил ноги крест-накрест. И так же поступила Сьюзан. Я тоже последовал их примеру: все-таки сидеть легче, чем, подобно вьетнамцам, стоять на корточках.

Джон открыл сундук, достал зеленый берет и подал мне. Я заглянул внутрь и увидел ярлык американской фабрики. Старик что-то сказал, и Сьюзан перевела:

– Он говорит, что этот берет дал ему во время войны его американский дай-уй.

Я кивнул.

Он достал еще один зеленый берет.

– А этот дал американец, бывший солдат, который приезжал сюда три года назад.

– У меня нет с собой зеленого берета, – признался я.

– Тогда подари ему часы.

– Лучше подари свои. Что, черт возьми, он будет делать с моими часами?

Старик вынимал из сундука все новые сокровища: солдатский ремень, пластмассовую флягу, десантный нож, компас и всякую другую военную ерунду. И я вспомнил, что у меня в подвале, как и у миллионов других американцев, тоже стоит чемодан с армейской чепухой.

Наконец он вынул небольшую синюю коробочку, и я узнал очень похожий на чехол для драгоценностей футляр для наград. Открыл с величайшим почтением и показал круглую бронзовую медаль на красно-белой ленте. На бронзе был выбит сидящий на книге и мече орел и по кругу слова: "Старание. Честь. Верность".

Это была награда за примерное поведение. Я вспомнил, что ребята из спецназа покупали такие в армейских магазинах на базе и награждали горцев за отвагу. Медали не имели никакого отношения к отваге, но горцы об этом не подозревали. А отцы-командиры не возникали из-за того, что спецназовцы раздавали своим стрелкам ничего не значащие награды.

Я принял коробочку из рук вождя так, словно в ней была Почетная медаль конгресса[71], и показал Сьюзан.

– Видишь, Джон получил ее за исключительное мужество. Он совершил гораздо больше, чем требовал от него долг.

Сьюзан кивнула и что-то почтительно сказала старику.

Джон улыбнулся, взял у меня коробочку, закрыл и осторожно положил в сундук.

Я вспомнил свой вьетнамский крест "За храбрость", который, расцеловав в обе щеки, вручил мне вьетнамский полковник, и подумал: может, у них это тоже награда за чистый подворотничок?

Но вот старик достал из сундука последний предмет – нечто длинное в промасленной тряпке. Оказывается, вождь владел десантной винтовкой "М-16". Пластмассовый приклад и пистолетная рукоять блестели от масла. А вороненая сталь ствола и алюминий ствольной коробки выглядели так, словно только что закончился ротный смотр.

Он протянул мне ее обеими руками, будто священный талисман, и наши взгляды встретились. Я положил ладони на винтовку. Вождь посерьезнел, и я тоже посуровел лицом. Мы кивнули друг другу – вспомнили прошлое: войну, погибших товарищей и поражение.

Джон молча завернул винтовку в тряпку, положил в сундук и закрыл крышку. Мы встали и вышли из хижины.

Старик вывел нас на тропу. Мы помахали всем на прощание. И пока шли, он что-то сказал Сьюзан, она ответила. И повернулась ко мне:

– Джон желает нам благополучной дороги и приглашает снова приехать в горную страну.

– Передай Джону, – ответил я, – что я ему благодарен за то, что он показал мне медаль и познакомил со своим народом. – Я не знал, справляют ли горцы Тет, и поэтому сказал: – Я желаю его племени удачи, доброй охоты и счастья.

Джон улыбнулся и что-то ответил.

– Он хочет знать, – перевела Сьюзан, – когда вернутся американские солдаты.