Я помню это ощущение по тем дням, когда нас перебросили из предгорий в район Куангчи и поставили задачу отобрать у коммунистов город. Но пока мы двигались в назначенный район, всю черновую работу сделала южновьетнамская армия. Втайне все испытали облегчение, но на поверхности демонстрировали необыкновенное разочарование, что не пришлось поучаствовать в сражении. Никто, включая нас самих, не верил ни единому слову. Но все понимали, что так должны себя вести настоящие мужчины.

Потом, в марте, наше желание исполнилось: нас бросили в бой – приказали идти против двадцатитысячной хорошо вооруженной, хорошо окопавшейся северовьетнамской армии, которая в январе окружила морских пехотинцев на базе в Кесанге. Если кому-то выпадало апокалиптическое видение на земле – я не говорю о ядерном взрыве, – то это именно та атака с воздуха: истребители-бомбардировщики сбросили тысячи тысячефунтовых бомб и заставили содрогнуться твердь и небеса; затем самолеты кинули контейнеры с напалмом, и все охватило пламя – землю, реки, ручьи, озера, леса и поля, слоновью траву и бамбук; между тем вертолеты стреляли ракетами и вели огонь из пулеметов, и все внизу превратилось в ад; артиллерия сыпала мощнейшими снарядами и горящим белым фосфором, и почва покрылась воронками маленьких вулканов. Небо почернело от дыма, земля покраснела от огня. А тонкая полоска воздуха между тем и другим была зоной поражения красными и зелеными трассерами, раскаленными, зазубренными осколками и очередями с вертолетов. Апокалипсис нынешнего дня.

Помню, наш вертолет пошел вниз, чтобы коснуться земли и тут же взмыть вверх. Я стоял на посадочной лыже, готовый прыгнуть, и в это время товарищ прижался губами мне к уху и, перекрывая грохот разрывов, крикнул:

– Ну что, Бреннер, вперед?

Мы оба рассмеялись, признавая то, о чем думал каждый до наступления. И в этот момент породнились со всеми воинами мира, которые во все времена ждали сигнала к атаке – рога, трубы, свистка, красной сигнальной ракеты или чего-то другого, что означало "Вперед!".

Вперед! Ты больше не человеческое существо. У тебя нет ни матери, ни жены; тебе не о ком больше заботиться, кроме товарища подле тебя. Вперед! Ты давно грезил этой минутой – страх не давал тебе уснуть и кошмар пробуждал ото сна. И вот это стало реальностью. Вперед! И это пришло.

Я смахнул липкий пот со лба и вытер о брюки ладони.

А потом была долина Ашау.

Когда кажется, что погрузился в самые глубины страха, дошел до отрезка тоннеля, где стенам некуда сужаться и невозможно сгущаться тьме, когда нет больше сил бояться, вот тогда в закоулке тоннеля, где только и смеешься над смертью, внезапно обнаруживаешь тайную комнату величайшего ужаса – потому что внутри этой комнаты один только ты.

Я встал, оставил на столе несколько долларов и пошел через мост в Цитадель.

Глава 27

Следующие несколько часов я с путеводителем в руке осматривал достопримечательности, делал снимки, нанимал велорикш и такси, шел вперед и тут же возвращался обратно – в общем, портил кровь тем, кто, возможно, за мной следил.

Накануне люди допоздна встречали Новый год, и теперь мало кто собрался пройтись по туристическим местам. У меня возникло предчувствие, что связному придется дожидаться двух часов, чтобы затеряться в толпе.

Пока гуляли одни белые, так что я совсем не выделялся. И большинство утренних страдальцев ходили группами. Но постепенно стали выбираться из домов и вьетнамцы. Стены Цитадели простирались более чем на два километра с каждой стороны, и почти все люди находились внутри.

В половине двенадцатого я вышел из крепости через ворота, которые вели к спуску к реке, и пошел по набережной на юг. Здесь было людно и среди гуляющих сновали десятки велорикш и громогласно предлагали свои услуги:

– Эй, вело! Эй, вело!

Велорикши в Сайгоне и Нячанге казались осколком проигравшей в войне стороны. Победители сидели в иммиграционной полиции. Это была одна из тех войн, когда побежденные приспособились немного лучше, чем победители. Надежду я замечал только в глазах детей, да и то не всегда.

Я следовал дальше вдоль реки и подошел к воротам напротив флаговой башни, где мы были со Сьюзан вчера. Сегодня они оказались открыты для публики. Я снова вступил в Цитадель и мимо щелкающих аппаратами туристов перешел красивый мост. Теперь я находился в императорском чертоге, который некогда предназначался только для правителя и его двора. Дворец императора тоже был открыт, и я вошел в массивное строение. Первый зал был отделан черным и красным лакированным деревом и украшен множеством золоченых изображений драконов и демонов с сияющими глазами – обстановка, ничуть не способствующая облегчению похмелья.

Я сразу прошел внутрь, и предо мной оказался Зал мандаринов – номер 32 по моему путеводителю – еще одно орнаментированное строение. Справка в моей книжонке гласила, что после боев 68-го года он был восстановлен из пепла и теперь выглядел и по-новому, и по-старинному, словно павильон в "Диснейленде". Я щелкнул затвором фотоаппарата.