Читаем В небе Молдавии полностью

Я быстро пробежал его глазами.

"...В иностранной печати стали муссироваться слухи о близости войны между СССР и Германией. По этим слухам: 1. Германия будто бы предъявила СССР претензии территориального характера... 2. СССР будто бы отклонил эти претензии, в связи с чем Германия будто бы стала сосредоточивать свои войска у границ СССР. 3. Советский Союз будто бы, в свою очередь, стал усиленно готовиться к войне с Германией..."

- Вслух читай, - попросил кто-то.

"...Несмотря на очевидную бессмысленность этих слухов, ответственные круги в Москве все же сочли необходимым уполномочить ТАСС заявить, что эти слухи состряпаны с целью поссорить СССР и Германию..." - прочитал я громко.

- А что, ребята, если немцы и на самом деле стягивают войска к нашим границам? - неуверенно спросил Хмельницкий.

- А ты слушай дальше: "...По мнению советских кругов, слухи о намерении Германии предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а переброска германских войск, освободившихся на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами...".

- Ясно тебе? - Паскеев ткнул Хмельницкого в бок. - А то "если бы да кабы"! Пусть только сунутся!

В это время сообщили, что доступ к гробу Ханина открыт.

В красный уголок длинной чередой потянулись летчики, техники, призывники запаса. Люди, замедляя шаг, молча обходили постамент, на котором стоял заколоченный гроб. В нос ударил терпкий аромат хвои. Замер почетный караул. Мы в последний раз вглядывались в лицо погибшего товарища. Он смотрел на нас с портрета. Доброе, мужественное русское лицо. Всего несколько дней назад эти глаза радовались синему небу, цветам, деревьям, черные волосы непокорными прядями спадали на крутой лоб. И вдруг - бац! Такая нелепая смерть...

Рядом с постаментом в горестном молчании сгорбились на скамейке двое стариков - отец и мать Ханина. По щекам их беспрерывно текли слезы. Лица окаменели в мучительном страдании. Не ведали они еще тогда, что их сын погиб героем, став первой жертвой вероломного фашизма.

Новость эту принес Грачев. Комиссар полка как раз произносил над могилой последние прощальные слова. И в этот момент Петька, протиснувшись к Ротанову, что-то зашептал ему на ухо.

- Не может быть! - изумился Тима.

- Вот те крест, сам слышал!

- Что случилось? - спросил я тихо.

- Петька уверяет, что Ханина сбили в воздухе фашистские летчики.

- Ты что, уже хватанул с горя?

- Пшел к чертям, не веришь? - возмутился Грачев. - Так вот... - И он передал нам случайно услышанный разговор инженера полка с командиром. - Они летали на место катастрофы. В теле летчика и в крыльях самолета были следы пуль.

- И самих их немцы чуть не сбили - пять пробоин в "У-2", сам сосчитал, не верите? Вон, стоит около "ТБ-3".

Да, теперь все начинало проясняться...

Поезд остановился на большой станции. Ярко освещенная платформа выступала из тьмы, как оазис в пустыне. Народу было немного, в основном военные.

- Что за станция? - спросил я нашего проводника, пожилого усача, прогуливавшегося по платформе с фонарем в руке.

- Унгены, - сонным голосом ответил тот.

Унгены! Граница СССР и боярской Румынии.

Где-то здесь упал самолет Ханина. Я посмотрел в темноту, и она показалась мне теперь зловещей и страшной. В ней будто притаилась смерть, та смерть, что унесла Ханина, и казалось странным, почему так спокойно расхаживают здесь военные.

Короткий сигнал, лязг буферов - и вновь темнота, страшная, непроглядная. Оттуда пришла черная смерть. Там, за рубежом Родины, бушевала война, ее смрадное дыхание становилось все горячее, оно уже коснулось нас. Мерно постукивали колеса, поезд все дальше уносил меня к востоку, туда, где смутно угадывалась темная полоска зари.

* * *

Мои опасения были не напрасны. Окружная военно-врачебная комиссия не допустила меня к полетам. И теперь, направляясь обратно в полк, я раздумывал о своей дальнейшей судьбе.

Под гулкими сводами воинского зала было прохладно. Большие задрапированные окна не пропускали городскую жару и создавали приятный, освежающий полумрак.

"Четыре года я жил только авиацией. Сколько с ней связано надежд! Отказаться от них - значит отказаться от всего", - раздумывал я, прохаживаясь взад и вперед и разглядывая развешанные на стенах зала огромные картины. Расстрел рабочих на Потемкинской лестнице в 1905 году; в дымке горизонта силуэт броненосца- это его встречали рабочие, а царские жандармы безжалостно расстреливали толпу. На другой картине был изображен молодой Горький - грузчиком в порту.

Проходя мимо высокого зеркала, я невольно замедлил шаг и заглянул в него. Стройный круглолицый парень в зеленой гимнастерке кисло улыбнулся мне.

"Никакой солидности, - подумал я, - рыжий чуб и тот покорить не можешь, а еще летчик". При этой мысли курносое лицо искривилось, как от зубной боли. "Был летчик, а теперь кем будешь? Еще неизвестно!" Со злости я засунул непокорный чуб под фуражку.

- Любуешься? Хорош, дюже хорош - раздался за спиной знакомый бас.

- А ты все орешь, не можешь свой голосок поприглушить? - смутился я.