Воспитательница задумалась. Пальцы с бесцветно наманикюренными ногтями сжали дужки очков.

— Видите ли… Как ваше имя-отчество?

— Петр Васильевич.

— Видите ли, Петр Васильевич. В практике у нас это не водится. Детей мы отпускаем только с близкими им людьми. Вы и сами, вероятно, понимаете.

Руки Рябикова усиленно полировали деревянных львов.

— Я понимаю, но вы можете обо мне узнать… Я тут работаю двенадцать лет…

— Да полноте, — легким движением руки остановила его Нина Анисимовна. — У меня нет никаких оснований… Вы, конечно, женаты?

— Больше десяти лет.

— И детей нет, — скорее сказала за него, чем спросила она.

— С женой хорошо живем, — почему-то заторопился сообщить Рябиков.

— Видите ли, — помолчав, продолжала воспитательница, — тут есть один серьезный момент. Наши дети чрезвычайно чутки к чьему-нибудь вниманию со стороны. Самое опасное — заронить им в душу смутную надежду, а потом оставить травму. Ну, а Антонова вообще ребенок очень восприимчивый.

— Да, да, конечно… Я понимаю.

Наступило неловкое молчание. Из коридора доносился топот и ребячьи крики.

— Она вам понравилась? — неожиданно спросила воспитательница.

— Смешная.

Директорша улыбнулась:

— Именно смешная. Озорная, конечно. А судьба ее не из легких. Мать ведь от нее отказалась чуть ли не сразу… Оставила ей только имя.

— Антонина?

— Нет. По-настоящему ее зовут Жульетта. Тоня — это по фамилии. Дети назвали так. Ну, а и мы привыкли. Как-то уж очень непросто: Жульетта.

— Да, Жульетта… откуда и взялось?

— Из кино, наверно, — Нина Анисимовна задумалась. — И вообще ребенок не простой. Хотя душа открытая.

— И мне так показалось, — кивнул Рябиков. — А что не простой, так ведь как всякий… Своих у меня не было, но чужих видел много.

Воспитательница скрестила дужки и решительным движением положила очки на стол.

— Ну вот что, — твердо произнесла она, глядя на Рябикова. — Я здесь давно работаю и догадываюсь, что пришли вы неспроста…

Бледно наманикюренные ногти застучали по стеклам очков. Рябиков ждал. И вдруг директорша сказала:

— Хорошо. Я отпущу ее с вами на утренник. И отпущу одну, хотя это и против наших правил. Но не все в жизни делается по правилам, — она как-то очень по-домашнему, облегченно вздохнула. — Когда кончается спектакль?

Петр Васильевич назвал время.

— Это хорошо, что так рано. Утром вы приходите за Тоней сюда. Я скажу ей, что, если она будет себя вести хорошо всю неделю, — пойдет на балет. А Тоня постарается, я знаю. Когда утренник кончится, кто-нибудь из наших подойдет к театру и встретит ее. И еще одно условие. Пожалуйста, ничего ей не обещайте. Решительно ничего.

— Хорошо, — сказал Рябиков и поднялся.

Они попрощались за руку, как старые знакомые.

— Долго же, — сказала ему толстая нянечка, когда он очутился внизу.

Она отложила журнал и стала подавать Петру Васильевичу пальто. Старуха настойчиво проявляла к нему внимание. Даже смахнула ладонью невидимую пыль с его кепки и одернула на нем пальто.

Словно он напряженно проработал день — с таким чувством Петр Васильевич покидал детский дом. Он отворил вторую дверь и вдохнул свежего воздуха. И тут же кто-то налетел на него с разбегу и уперся ему в живот. Петр Васильевич услышал смех, крики и увидел группу детдомовцев, возвращавшихся с прогулки. Уже подходя к дверям, они вздумали пуститься наперегонки, а Рябиков оказался на пути самой шустрой и столкнулся с нею в тот миг, когда она уже собиралась влететь в помещение. Девочка подняла голову, и Петр Васильевич увидел знакомые быстрые глаза и нос-кнопку. Озорница, видно, тоже сразу его узнала. Щеки ее вспыхнули малиновым румянцем. Оба растерялись.

— Здравствуй, Тоня! — сказал Петр Васильевич.

Дети столпились вокруг.

— Вы опять жаловаться на кого-нибудь приходили?

— Откуда взяла? — Петр Васильевич не ожидал этакой резкости. — Я и раньше на тебя не жаловался.

Девочка чуть помолчала.

— Правда. А тогда зачем из двери нашей выходите?

— А может быть, я ходил кого-нибудь в театр к нам пригласить.

— Вы артист?

— Нет, не совсем.

— А кто?

— Ну, работаю в театре…

— В театре артисты работают.

— Не только. И другие тоже. Когда придешь — увидишь, кем я работаю.

— А меня в театр не пустят.

— Может быть, и пустят.

— Когда?

— Не знаю. Как себя вести будешь.

Обойдя группу, молодая воспитательница отворила двери.

— Дети, не задерживайтесь, проходите! — настойчиво потребовала она.

Петру Васильевичу удалось отступить. Ребята пошли в дом. Тоня махнула рукой и заспешила за остальными:

— Пока. Позовите нас в театр!

Она еще кивнула и исчезла за дверьми.

Весело насвистывая, он поднимался по лестнице и отпирал дверь. Но, войдя в комнату, почувствовал себя как-то неловко. Будто провинившийся, уткнулся в газету, пряча взгляд от хлопотавшей у стола Ани. После обеда сел к окну, принялся разбирать похожий на папиросную коробку полупроводниковый приемник, который давно обещал отремонтировать одному из актеров.

Глава 4

НАЧАЛО РОМАНА

В воскресенье на утреннике ставили «Тараканище».

Этот балет прошел в театре уже не один десяток раз и был хорошо знаком Петру Васильевичу.