Читаем В мышеловке полностью

Той ночью я спал в переоборудованном эллинге, который считался постоянным местом проживания Джика. Кроме уголка, отгороженного для коек, новой ванной и примитивной кухни, все остальное пространство эллинга использовалось как студия.

Посреди стоял старый массивный мольберт, а по обеим сторонам от него – столики с разложенными на них красками, кистями и банками с маслом, скипидаром и растворителем.

Ни одной начатой работы, все закрыто и прибрано. Как и когда-то в Англии, мат перед мольбертом пестрел пятнами краски. Джик имел привычку, меняя цвет, вытирать о мат недостаточно чисто промытые кисти. Тюбики с краской тоже были характерно примяты посредине, потому что от нетерпения он никогда не выдавливал краску по правилам, с конца тюбика. Палитра была ему не нужна, потому что он преимущественно накладывал краску прямо из тюбика и достигал своих эффектов, нанося слои один поверх другого. Под столом стояла коробка с тряпками, которыми можно было вытереть все, что использовалось для нанесения краски на полотно: не только кисти, но и пальцы, ладони, ногти – все что угодно. Я мысленно усмехнулся. Мастерскую Джика было так же легко опознать, как и его картины.

Вдоль стены на двухъярусном стеллаже стояли ряды картин, которые я вытаскивал по одной. Сильные и резкие цвета, так и бьющие в глаза. Все то же тревожное видение, чувство обреченности. Распад и страдание, унылые пейзажи, увядшие цветы, умирающие рыбы – и обо всем нужно догадываться, ничего явного, определенного.

Джик не любил продавать свои картины, а если и расставался с ними, то очень неохотно, что, на мой взгляд, было правильным, потому что от их присутствия в комнате нормальному человеку становилось не по себе. Безусловно, его полотнам нельзя было отказать в силе эмоционального воздействия. Каждый, кто видел его работы, запоминал их надолго, они пробуждали мысли и даже, может быть, меняли мировосприятие. И в этом смысле он был выдающимся художником, каким я не стану никогда. Но легко завоеванное признание общества он воспринял бы как личное творческое поражение.

Утром, когда я спустился в кеч, Сара была там одна.

– Джик пошел за молоком и газетами, – сказала она. – Сейчас я приготовлю завтрак.

– Я пришел попрощаться.

Она посмотрела мне прямо в глаза:

– Это уже не имеет значения.

– Все поправится, когда я уеду.

– Обратно в Англию?

Я покачал головой.

– Так я и думала, что нет. – Тень усмешки мелькнула в ее глазах. – Джик сказал вечером, что он не знает другого такого человека, способного с достаточной точностью определить координаты судна ночью, после четырехчасовой борьбы со штормом, имея пробоину в корпусе и помпу, которая вышла из строя, для того чтобы подать сигнал «у меня авария» по любительскому передатчику.

– Но он сам залатал пробоину и исправил помпу. А на рассвете мы ликвидировали наш радиосигнал.

– Вы оба были дураками.

– Лучше сидеть дома?

– Мужчины, – она отвернулась, – не знают покоя, пока не рискнут своей жизнью.

Отчасти она была права. Ощущение опасности, особенно если она позади, действовало как допинг. Страх делал человека слабым и отбивал охоту снова взяться за настоящее дело.

– Женщины тоже бывают такими.

– Но я не такая.

– Я не возьму Джика с собой.

Сара все еще стояла спиной ко мне.

– Он погибнет из-за тебя, – сказала она.

Маленькая пригородная галерея, где Мейзи приобрела свою картину, не сулила никакой опасности. Сквозь витрину можно было разглядеть пустые залы, а табличка за стеклянными дверями сообщала: «Закрыто».

В лавочках по обе стороны галереи только пожимали плечами:

– Она работала всего два месяца. Похоже, что большого оборота у них не получилось, и они решили закрыться.

– Может быть, кто-то знает, – интересовался я, – кто именно снимал помещение?

Нет, они не знали.

– Конец расследования, – изрек Джик.

– Нет, рано, – возразил я. – Попробуем расспросить местных посредников.

Мы разделились и зря потратили два часа. Все фирмы, занимающиеся продажей недвижимости, ответили, что такой галереи в их реестре не числится. Мы снова встретились у двери галереи, не добыв никакой информации.

– Куда теперь? – спросила Сара.

– Где городская галерея?

– В Домайне, – кратко ответил Джик.

Этот район был парком в центральной части города. Художественная галерея имела снаружи соответствующий фасад с шестью колоннами и Маннинга – внутри.

Но, увы, никто не подошел к нам, чтобы поболтать и посоветовать дешево купить Маннинга в какой-нибудь маленькой галерее.

Мы постояли немного, пока я любовался поразительным мастерством, с которым пара серых пони была помещена в полосах предштормового света перед притемненным табуном, и Джик нехотя признал, что художник все-таки разбирался в том, как надлежит пользоваться красками.

Больше ничего не случилось. Мы поехали назад, и ленч немного развеял нас.

– Что теперь? – спросил Джик.

– Я немного поработаю с телефоном, если таковой имеется в твоем ангаре.