Читаем В лапах страха полностью

Женщина вздохнула, оперлась трясущимися руками о подоконник. Внизу хлопнула дверь подъезда — ну, неужели, — отчего жёлтый веер принялся энергично раскачиваться, исподтишка атакуя скопившуюся вокруг темноту. На границе света и тьмы угадывалось осторожное шевеление. Словно нечто, не отождествлённое сознанием, переползало с места на место, взирая на Марину сквозь темень, расстояние и окна квартиры, попутно исподтишка поигрывая сигналкой их старенькой «десятки». Нет, оно смотрело вовсе не на Марину, мрак разглядывал что-то у неё за спиной…

Марина в ужасе отпрянула от стекла, словно под балконом и впрямь что-то затаилось. Сигналка пропиликала однотонную трель и умолкла.

Навсегда?..

Бред!

«Нет, бред заключается в другом. А это просто… нервы?»

Бред стучался во входную дверь, навязчиво скрипел половицами в прихожей, злорадно замирал за спиной, решительно пробирался в голову. И всё это — когда она начинала «грызть» дочь.

«А чего в этом такого? Как ещё прикажите воспитывать подростка, тем более, женского пола, особенно когда на носу переходный возраст? Дашь слабину сейчас, так она уже завтра приползёт с брюхом, вся в слезах, со словами «мама, что мне делать?.. я не знала, что от этого бывают дети, прости…» Или обнюхается какой-нибудь дури, ищи её тогда по приёмным покоям да моргам! Уж лучше самой придушить, как говаривал классик, — и точка! Тем более, к ней уже повадился ходить один долговязый хлыст. И вряд ли, чтобы только поболтать».

Хотя, с другой стороны, ей просто нравилось изуверствовать над дочерью. Бить со всей силы и по лицу. А потом наблюдать, как девочка хлюпает разбитым носом, растирая по щекам липкую кровь. Марина даже могла поклясться, что это её возбуждало, вводя в некое состояние эйфории, сродни оргазму. От вида подростковой крови она испытывала истинное наслаждение, которое, ни в коей мере, нельзя было сравнить с тем наслаждением, что доставлял в постели муж. Нет, он был неплохим любовником: просто довольно быстро уставал, часто оставляя дело незавершённым… А это бесило! Просто до умопомрачения! Единственным же, кто попадался под руку после неудавшегося полового акта, не считая Глеба, оказывалась дочь. Чаще по утрам, реже — по вечерам.

«Попутно, я слышала в голове внушение… что так правильно».

Юрку она любила иначе.

«Как же, любила…»

К малышу нельзя было прикасаться. Во время беременности Марина умудрилась подцепить где-то ангину — естественно в роддоме, где же ещё, — из-за чего мальчик родился раньше срока. Намного раньше срока! Маленький, обтянутый фиолетовой плацентой, такой беспомощный, больше походящий на прибитое насекомое, — он помещался на ладони… Вот на этой самой ладони, которая готовила, стирала, убирала… и, попутно, избивала дочь. Именно вид посиневшего, полуживого эмбриона и поселил в Марининой голове лютую неприязнь к этим жужжащим тварям. Да, она не может этого забыть! Не может заставить себя прикоснуться к ним даже по прошествии пяти лет. Впрочем, и к сыну тоже. Не может. Потому что он и по сей день, похож на насекомое. Зелёное, пузатое, с огромными, как монокли, глазами, — совсем как в той книжке, которую она ему когда-то читала!

«Что это, вообще, за дрянь была?!»

Марина схватилась за голову, стремительно открыла дверцу холодильника. Прошлась наугад трясущимися пальцами по покрытым инеем полочкам, ванночкам, решёточкам; нащупала ноготками в лотке для масла знакомую пластмассовую поверхность; сжала кулачок и выудила руку из царства вечного холода. Вдохнула напоследок полной грудью спёртый, морозный воздух, испуганно отдёрнула руку, позволяя массивной дверце захлопнуться под собственным весом. Затем подошла к столу и уставилась на оставленный мужем стакан. Кулачок разжался сам собой; на усеянную квадратиками и ромбиками скатерть упал пузырёк с этикеткой на боку: «Алпразолам».

Марина, что есть сил, стиснула зубы, поняла, что плачет. Она не выносила эти проклятые таблетки — они доказывали то, что она постоянно опровергала, отметала, выносила на помойку вместе с прочим мусором! (но ЭТО всегда возвращалось).

Всякий раз, когда раздавался стук в дверь, скрипели половицы… а затем плакала дочь.

Марина судорожно открутила крышку пузырька, вытряхнула на влажную ладонь пару капсул. Последние. Пузырёк сделался невесомым, а оттого каким-то издевательски усмехающимся. Он словно пытался окончательно поставить Марину на колени, чтобы уже наверняка завладеть её душой. Точнее дело было вовсе не в пузырёк — сломить волю пыталось лекарство.

Марина скомкала пузырёк, наугад швырнула в раковину. Выдохнула и проглотила обе капсулы разом, при этом даже не почувствовав неприятного скольжения вдоль пищевода, после чего решительно вытерла слёзы тыльной стороной руки и посмотрела на стакан с водой, к которому даже не притронулась. На поверхность всплыла пара пузырьков, лопнула, издав мерзкий стрекочущий звук.

«Как саранча! — пронеслось в голове. — Даже эти чёртовы твари смеются надо мной! Клоун я, что ли?..» — Она схватила стакан, выплеснула воду в раковину. Затем вернулась к столу и принялась истерично рыться в выдвижном ящике.