Читаем В крымском подполье полностью

— «Хрен» временно прекратил работу, — сказала мне «Муся», — но вы не волнуйтесь. Они уже готовятся к новому делу, давайте только мины. Прошу вас, напишите «Хрену» небольшое письмо, похвалите его осторожность в деле, но напомните, что каждый пропущенный на фронт эшелон с боеприпасами — преступление. Осторожность необходима, но… мы не можем не действовать. Правда?

Опасения «Муси» за своего помощника оказались напрасными. «Хрен» тут же откликнулся на наше письмо.

— В случае опасности помогите их перебросить к партизанам, — сказала «Муся», прочитав мне письмо.

— Сделаем немедленно. Если нужно будет, и вас отправим в лес.

— Обо мне не беспокойтесь. Я не уйду отсюда. Знакомых у меня много, укроют.

Заботясь о товарищах и всячески оберегая их, «Муся» и слушать не хотела о мерах предосторожности по отношению к себе и всегда весело отшучивалась. Несмотря на опасный случай при встрече с жандармом, самые опасные задания она старалась выполнять сама, ссылаясь на то, что все ее люди якобы перегружены, а она уже имеет хороший практический опыт. Мины она тоже продолжала переносить сама в «авоське».

Раньше немцы избегали открыто говорить о партизанах, скрывали их подрывную работу и старались убедить население, что партизаны уничтожены. Но с ноябри 1943 года они развернули широкую агитацию в печати за активную борьбу против партизан, обещая предателям высокую награду. Немцы стали даже проводить собрания населения, стремясь восстановить его против партизан.

Одно из таких собраний было созвано 12 декабря в симферопольском театре, где с докладом на тему «Современное положение» выступил немецкий доктор Маурах.

По городу за несколько дней были развешаны афиши. На предприятиях, в учреждениях и школах за неявку на собрание угрожали наказанием.

Народу набралось немало. Первые ряды занимали руководители немецких учреждений, члены управы, работники полиции.

Остальные места были заполнены «слушателями поневоле», согнанными с разных предприятий и домов. Среди них были и наши разведчики.

Когда Маурах говорил о партизанах, кто-то не выдержал и крикнул:

— Это ложь!

Полицейские поспешно убрали этого человека из театра.

Говоря об успехах немцев, докладчик сказал:

— Доблестная германская армия потеряла на полях сражения четыреста тысяч своих солдат и офицеров…

Слова эти были встречены взрывом аплодисментов. Растерянный председатель зазвонил в колокольчик. Аплодисменты усилились, и председателе возмущенно замахал руками, крича:

— Тише! Не в этом месте нужно аплодировать!

Вдруг в театре потух свет. Докладчик крикнул:

— Господа! По старому русскому обычаю дадим клятву верности Германии.

В зале раздались недовольные возгласы:

— Что это за старый русский обычай?!

Маурах продолжал кричать:

— Повторяйте за мной: «Клянусь в верности германской армии…»

В тон ему кто-то ответил:

— Клянусь в верности Красной Армии…

Поднялась невообразимая суматоха. Замелькали карманные фонарики полицейских. Немцы окружили здание театра. Когда появился свет, началась проверка присутствующих. Она продолжалась до утра. Несколько человек было арестовано и отправлено в гестапо.

Позорный провал этого собрания не помешал фашистской газете «Голос Крыма» поместить восторженный отчет о докладе доктора Маураха.

23 декабря рано утром ко мне пришла Ольга. По ее мрачному лицу я понял: что-то случилось.

— Неприятная новость, — сказала она. — На станцию прибыл большой эшелон с войсками. При выгрузке один румынский солдат сказал железнодорожнику, что их перебрасывают сюда с фронта против партизан. Румын просил предупредить об этом партизан, чтобы они подготовились.

Я усомнился:

— Это болтовня. Не так много у них войск, чтобы перебрасывать их в тыл.

— Не знаю. Этот румын сказал, что был в плену у партизан. Его угостили вином и отпустили.

— Вот это уже интересно. Такой случай был. Сейчас же иди к «Нине» и скажи, чтобы она и «Муся» проверили сообщение этого румына. Если немцы действительно задумали серьезный прочес, нужно немедленно предупредить штаб.