Читаем В конечном счете полностью

Драпье захлопнул дверцу. Марк был очень удивлен, узнав, что Драпье скоро исполнится шестьдесят три года. На вид ему можно было дать не больше пятидесяти. Это был высокий, грузный мужчина с резкими жестами и с румянцем во всю щеку, как у деревенского здоровяка. Держался он всегда прямо, втянув живот и выпятив грудь, как человек, которому надо поддерживать репутацию силача. «Репутацию мексиканца», — подумал Марк. Драпье хотел, чтобы все знали, что он приехал из Мексики. Он всерьез считал, что это поднимает его престиж. Но было также ясно, что он придавал непомерно большое значение физической силе. Есть такие фанатики бицепсов. Драпье носил костюмы в обтяжку, чтобы видна была ширина плеч и игра мускулов. Стригся он очень коротко, ежиком, и подбривал затылок.

Поднявшись по широким ступеням к подъезду банка, Драпье вдруг резко обернулся.

Марк отошел от окна. Он вышел из кабинета, пересек коридор и постучал в дверь пятьдесят четвертой комнаты. Господин Брюннер сидел в кресле. Он приходил в банк только в дни заседаний административного совета и, кокетства ради, вел себя так, словно был в гостях. Марк не помнил, чтобы он когда-либо сидел за письменным столом. Господин Брюннер сидел, положив ногу на ногу и скрестив руки. На коленях у него лежал последний номер газеты «Банк д’Ожурдюи». Он никогда ничего не делал, поджидая кого-нибудь, он просто ждал. Именно это так раздражало вас, когда вы приходили к нему.

— Здравствуйте, Марк, — сказал господин Брюннер.

Брюннер был кузеном Женера. Только этим Марк мог объяснить то, что Брюннер назвал его «Марк». Правда, это была достаточная причина, потому что Брюннер во всем поступал, как его кузен. «И я тоже, — подумал Марк. — Я принадлежу к клану Женера, хочу я этого или нет. Я их человек с тех пор, как они стали называть меня по имени». Посторонние люди тоже так думали. Марк неоднократно убеждался в том, что в нем видят полномочного представителя группы Женера, думают, что он выступает от имени всей группы. К тому же господин Женер относился к нему так по-отечески, что Марк стал считать его чем-то вроде дяди. Предки Брюннеров и Женеров приехали из Австрии так давно, что память об этом событии уже стерлась. Они не могли бы объяснить, по какой линии приходятся друг другу кузенами. Видимо, все их родство в конечном счете сводилось к австрийскому происхождению и протестантскому вероисповеданию. «Трудно сказать, в самом ли деле мы родственники, — говорил господин Женер. — Да это и не важно. Важно, чтобы все считали, что мы одной крови». Поэтому стоило одному из них войти в какой-нибудь комитет, как тотчас и другой занимал в нем место. Во всяком случае, так все предполагали. А это, по сути дела, было то же самое. Марк помнил, что несколько операций удались Женеру только потому, что его считали влиятельным в некоторых акционерных обществах, в которых Брюннер был членом правления.

Нельзя сказать, что господин Брюннер был яркой личностью. Это был человек маленького роста, с лицом, напоминавшим сжатый кулак, с бесгубым ртом и острой клинообразной бородкой. Он одевался у того же портного, что и Женер, но так и не постиг, что полосатая рубашка требует гладкого галстука. В тридцатых годах он некоторое время был членом парижского муниципалитета и с той поры сохранил пристрастие к высокопарному слогу и к так называемым «конфиденциальным разговорам», когда собеседники шепчутся, стоя нос к носу и держа друг друга за пуговицу пиджака. По мнению Марка, Брюннер не имел представления о многом таком, что было известно Женеру чуть ли не с колыбели, и это относилось не только к выбору галстука.

— Вы меня звали?..

Господин Брюннер привстал и протянул руку Марку.

— По этому поводу? — спросил Марк, указав на газету «Банк д’Ожурдюи».

— Да, мой добрый друг, и по этому поводу. Боюсь, что сегодня у нас будет нелегкий денек. Но успокойтесь, нам случалось выпутываться и из более тяжелых положений. Вы, надеюсь, понимаете, что, нападая на вас, хотят нанести удар нам?

— Не знаю, — сказал Марк, — откровенно говоря, не знаю.

— Дитя!

Брюннер часто называл Марка «дитя» (это была одна из тех фамильярностей, которые он себе позволял, чтобы быть с Марком также накоротке, как Женер, хотя как раз Женер никогда не обращался с Марком так фамильярно). Это раздражало Марка.

— Я вас слушаю, — сказал Марк. — Что вы хотите спросить?

Брюннер знаком показал Марку, чтобы тот подошел к нему и сел рядом с ним, совсем рядом, а затем спросил тихим голосом, почти шепотом:

— Марк, вам знаком некий Эдуард Морель?

— Да. Мы вместе учились на экономическом факультете.

— Вместе учились?

— Да. А почему вы спрашиваете?

— И вы были в хороших отношениях?

— Да, в довольно хороших.

— Вы и сейчас с ним встречаетесь?

— Нет.

— А известно ли вам, что он коммунист, что в январе он избран депутатом парламента и слывет уж — не знаю, справедливо это или нет, — хорошим специалистом в финансовых вопросах…

— Я знаю, — перебил его Марк. — Ну и что?

— Утверждают, что вы и сейчас с ним встречаетесь.

— Кто утверждает? Этот листок?

— Да. Здесь написано, что по субботам вы вместе обедаете.