Читаем В Кэндлфорд! полностью

Класс, к которому принадлежали тетушка и ее муж, теперь совершенно вымер. Если бы дядя Том жил в наши дни, он, вероятно, был бы управляющим одним из сетевых магазинов, занимался бы обувью фабричного производства, с которой впервые сталкивался бы лишь уже в готовом виде. Возможно, получал бы хорошую зарплату, при этом подчиняясь нескольким «начальникам», стоящим между ним и главой фирмы, не неся личной ответственности за товары и не гордясь ими, ибо ремесленник превратился бы в обычного продавца. Но в те дни дядя Том еще оставался мелким предпринимателем, который мог работать по своим методам, в своем темпе, по своему расписанию, а затем наслаждаться плодами своего труда и мастерства, как в смысле удовлетворения от создания добротных вещей, так и в смысле комфорта, которым пользовался он и его семья, поскольку его доходы это позволяли. Каковы должны были быть эти доходы, решали его клиентки; если он угождал им, они являлись снова и присылали к нему новых покупательниц, а это означало успех. Кроме собственной совести мастерового, ему не с кем было считаться, кроме как с клиентками. Дважды в год дядя Том ездил в Нортгемптон закупать кожу, выбирал ее собственноручно и знал, что выберет только хорошую, поскольку не подписывал долгосрочных векселей, а потому не был привязан к определенным фирмам и мог приобретать товар, где ему заблагорассудится. Это была простая жизнь, которой в наши дни ожесточенной конкуренции и гнетущих забот можно только позавидовать.

По достатку его дом находился где-то посередине между роскошным жилищем другого дядюшки и скромным коттеджем Лориных родителей. В нем не было ничего претенциозного, отнюдь, ибо претенциозность в таких домах являлась единственным непростительным грехом. Зато его дом отличался комфортабельностью и не слишком пристальным надзором за каждым потраченным шиллингом. Когда тетушка Энн составляла список покупок, ей не приходилось вычеркивать некоторые продукты, как Лориной матери, и дети ни разу не услышали от нее привычного: «Нет-нет. На это не хватит», которое нередко повторялось дома.

Имелись тут и другие преимущества. Воду брали не из колодца, а из блестящего латунного крана над кухонной раковиной – раковина была еще одним новшеством; в Ларк-Райзе же грязную воду сливали в ведро, а когда оно наполнялось, его выносили на улицу и выплескивали в сад. И туалет – настоящий ватерклозет! – помещался хоть и не в доме, но совсем рядом, в углу двора, и к нему вела крытая дорожка. Тут не устраивали больших стирок, когда дом наполнялся паром и мыльными пузырями, а после образовывалась куча мокрой одежды, которую в плохую погоду приходилось сушить в помещении; каждый понедельник утром к тетушке Энн являлась поденщица и уносила грязное белье, скопившееся за неделю, а когда в конце недели возвращала чистые вещи, то оставалась, чтобы вымыть каменный пол на кухне и в коридоре, ополоснуть водой двор и протереть окна.

Воду каждое утро накачивал в бак на крыше мальчик-слуга, который подметал лавку и разносил клиенткам покупки, а в промежутках должен был учиться ремеслу, хотя, как сказал ему дядя Том, хорошего сапожника из него не выйдет, ведь у него шило в заднице – это означало, что он неусидчивый. Бенни был веселый, добродушный паренек, мастер по части всевозможных проделок и дурацких шуток, которые страшно нравились детям. Иногда, в качестве большого одолжения, он позволял им по очереди крутить ручку насоса. Но вскоре снова оттеснял их, потому что ни минуты не мог стоять на месте. Бенни оседлывал ручку и качался на ней; а не то так становился на голову, кувыркался или взбирался по водопроводной трубе на крышу уборной и сидел, гримасничая как обезьяна, на черепичном коньке. Он никогда не ходил спокойно, а передвигался прыжками или галопом, словно лошадь, и все это лишь из полнейшей беспечности.

Бедный Бенни! Ему было тогда четырнадцать лет, и он располагал всего лишь несколькими годами, чтобы вдоволь наиграться на всю жизнь. Этот сирота воспитывался в работном доме, где, как он рассказывал Лоре и Эдмунду, «не разрешали ни говорить, ни смеяться, ни даже шевелиться», и природная живость паренька, совсем недавно нашедшая выход, казалось, одурманила его.

Бенни жил не в само́м доме, а был отдан на попечение пожилой паре; тетушка Энн ужасно боялась, что те позабудут, что мальчик растет, и редко упускала возможность как следует накормить его при встрече. За то, что Бенни каждое утро накачивал воду, его премировали стаканом молока и толстенным ломтем хлеба с джемом, а возвратившись назад после выполненного поручения, он всегда получал от хозяйки яблоко, булочку или еще какой-нибудь лакомый кусочек.