Читаем В Кэндлфорд! полностью

Лора настаивала, и ей поведали, что этим двум ни в чем не повинным старым товарищам после наступления темноты уже разбили камнями окна. Люди считали, что после этого те уедут из села, но не тут-то было. Разве старый солдат сбежит с поля боя? Напротив, Том, который раньше большую часть времени проводил в доме, теперь гораздо чаще выходил на улицу, а Бен стал еще прямее держать спину, словно проглотил шомпол. Это те, кто бросал в окна камни, теперь при приближении Бена или Тома прятались за углом.

Но хотя до сей поры жители Кэндлфорд-Грина не только находились вне процесса развития общественной мысли, но и не подозревали о его существовании, еще до окончания последнего десятилетия века у них появилась собственная «Желтая книга»[41] – всепобеждающий еженедельник под названием «Ответы». К тому времени почти в каждом доме уже выписывали популярный лондонский журнал «Тит-битс», и почерпнутые с его зеленых страниц бесполезные сведения воспринимались весьма серьезно. Очевидно, информация о том, сколько лет жизни человек проводит в постели, сколько месяцев мужчина тратит на бритье, а женщина на прически, приносила молодым людям глубокое удовлетворение.

– Как думаете, если все сосиски, съеденные в этой стране на завтрак за одно воскресное утро, выложат в линию, на сколько миль она растянется? – экзаменовал недавно прочитавший об этом мужчина своего соседа. А в более игривом настроении вопрошал: – Что сказал велосипедист фермеру, задавив его петуха?

И ответ чаще всего попадал в точку, ведь сосед тоже выписывал «Тит-битс». Авторитетом журнала всегда можно было прикрыться, если кто-нибудь обнаруживал непривычное пристрастие или высказывал необычное мнение. Звучало язвительное:

– Можете не умничать. Мы читали про вас в «Тит-битс»!

На жаргоне той эпохи это означало истину в последней инстанции.

Большинство Лориных тогдашних приятельниц были дочерьми торговцев, жили с родителями и занимались исключительно ведением приходно-расходных книг отцов или необременительной помощью матерям по дому. Таких называли «домоседками»; другие девушки, из таких же семей, уезжали на заработки, устраивались продавщицами в крупные лондонские универсальные магазины, школьными учительницами или нянями. Так, одна обучалась сестринскому делу в лондонской больнице, другая служила счетоводом и портье в гостинице. Дочери торговцев уже не нанимались в услужение, и только одна из них, пройдя обучение швейному, а потом парикмахерскому ремеслу, поступила в горничные к какой-то леди. С прислугой из больших домов они тоже почти не общались, и не из снобизма, а потому, что вели совсем иную жизнь и имели иные интересы. Деревенское общественное устройство, при котором старшему лакею по этикету положено ухаживать за дочерью бакалейщика, а младшему – за девушкой с почты, относится к области фантастики.

Не все домоседки довольствовались посильными домашними обязанностями и скромными развлечениями вроде хорового пения, чаепитий и деревенских концертов, которых их матерям в свое время было вполне достаточно. Самые смелые уже начали поговаривать о своем праве вести такую жизнь, какую им хочется. Главным препятствием для этого, по их словам, являлись устарелые представления их родителей.

– Папаша такой старомодный. Можно подумать, он родился в допотопные времена, – рассуждали девушки. – И мамаша ненамного лучше. Заставляет нас жеманничать, быть дома после десяти и даже не смотреть на парня, пока он не предъявит ей свидетельство о своем благонравии.

Эти девицы были весьма далеки от того, чтобы считать себя хоть сколько-нибудь обязанными тем, кто их воспитал и, как думала по своей неопытности Лора, проявлял к ним такую щедрость; они как будто полагали, что родители существуют главным образом для того, чтобы удовлетворять все их сиюминутные прихоти – новый «безопасный» велосипед, котиковую шубку или поездку в Лондон. Родители, со своей стороны, внушали дочерям, что их первейшие обязанности – осмотрительное поведение, послушание и благодарность, что порождало множество стычек.

Одна девушка, по ее словам, заявила отцу: «Я же не просила меня рожать, верно?» И приводила его ответ («Верно; если бы попросила, тебя бы и на свете не было, знай я тебя так, как знаю сейчас») как пример невежества и жестокости, с которыми ей приходится бороться.

– Я рвусь из клетки на волю! Рвусь на волю! – драматически воскликнула Альма, посвятив в эту историю Лору, и та, оглядев прелестную спальню и новый летний наряд в комплекте с белыми лайковыми перчатками и зонтиком, разложенный на кровати специально для того, чтобы гостья им полюбовалась, подумала, что клетка, по крайней мере, недурная. Но вслух этого не произнесла, ибо даже она, воспитанная в куда более суровой обстановке, могла понять, что, должно быть, очень досадно, когда в двадцать лет с тобой обращаются как с ребенком, запрещают делать то или это, потому что «так нельзя», и в приобретении любой мелочи приходится зависеть от родительской щедрости.