Читаем В гору полностью

Признаюсь, всякое я передумала — почему ты мне не пишешь? Ты для меня все тот же Эрик, каким ты был здесь. Но твое молчание меня терзает, и я не знаю, как его понять. Вспомни тот вечер, когда мы гуляли по лесной дороге и упала звезда. Тогда я себе пожелала, чтобы ты вернулся невредимым с поля боя. И ничего другого. И теперь я желаю себе того же, если бы даже твои чувства ко мне изменились, если бы даже ты сам сказал мне об этом. Твое молчание и неизвестность меня подавили, заковали в какой-то тесный железный обруч, из которого я не могу освободиться. Когда я знала, что ты меня любишь, мне хотелось быть доброй и работать, работать и кричать всем: «Разве вы не видите, какой прекрасной и широкой станет наша жизнь, когда мы ее восстановим своим трудом!» А теперь я как будто и сама этого не вижу. Мои мысли, как карусель, кружатся вокруг одной точки — вокруг твоего молчания. Пытаюсь его объяснить и оправдать, но было бы лучше, если бы ты объяснил это сам. Я не обижусь, если ты мне скажешь самую горькую правду, так как у меня лишь одно желание, чтобы ты только вернулся невредимым с поля боя.

Так. Письмо написано. Его она не порвет, завтра же свезет на почту и отошлет. Если Эрик и теперь не ответит, тогда она будет молчать. И никогда больше не поверит обещаниям людей. Не поверит, если кто-нибудь станет говорить ей о любви. Нет, над таким чувством она научится смеяться.

Но что делать с сердцем, когда начнутся мучительные ожидания ответа? Осенью было лучше, она стояла у молотилки, дни и ночи проходили в напряженной работе, все время — на людях, которые были веселы. А теперь зима, голая, серая, скоро подойдет Новый год, хотя снега все еще нет. Может, так лучше, легче фронтовикам. Эрику не надо месить мокрый снег.

Мирдза покачала головой. Почему ее мысли, чем бы она ни занялась, всегда возвращаются к Эрику? «Но о ком мне думать? — спросила она себя. — Подруг у меня больше нет».

Когда-то она себе представляла, что для каждого комсомольца организация становится его второй семьей, школой и полем деятельности, где развиваются всевозможные способности. Теперь она только называлась комсомолкой, как и остальные три товарища. Рудиса Лайвиня все-таки приняли. Зента ведь во всем слушала Майгу. Когда Лайвинь напивался, он хвастал: «Мы, комсомольцы, такие, мы, комсомольцы, этакие». Собрание Зента не созывала. Комсомольская организация не подавала никаких признаков жизни. Может быть, они там, в местечке, втроем что-то обсуждают, но что им до Мирдзы — ведь у нее траур под ногтями и нет таких завитушек на лбу, как у Майги и Зенты. Неужели Зента не замечает, как портят природную ее красоту взбалмошная прическа и выкрашенные брови? И если Майга на самом деле настоящая подруга, то почему же она своими советами уродует Зенту, а сама предпочитает более сдержанный вкус?