На них снизошло величайшее в мире безмолвие.

Даже насекомые в горах затихают.

Она останавливается посреди взвода.

Ближе всех к ней стоит Текс. Он опускает свой винчестер, надвигает на нос свои очки в проволочной оправе и одаривает ее застенчивой улыбкой.

Она открывает рот и громко произносит что-то по-гуковски.

Большой К. открывает рот, чтобы поднять крик.

Девочка взрывается.

Кровь и части ее тела. Кровь и части их тел. Ухо на плече соседа. Рука плюхается в плетеную корзину, слишком большая и волосатая для девочки. Кровь и части всех. Тревис ничего не слышит. Все вокруг расплывется в дыму. Он видит людей с раскрытыми ртами, кричащих, произносящих имена друг друга одними губами. Качает головой, опускает глаза и видит на земле у своих ног грудь, маленькую, округлую и оторванную, напоминающую чем-то птенца, выпавшего из гнезда. Он кричит и даже не слышит своего голоса.

Они сжигают деревню дотла, сперва вывернув каждую хижину, где под соломой и половицами прятались гуки. Они выводят их в центр деревни, и Большой К. сжигает их заживо, а Текс палит из своего винчестера по тем, кто бросается в бегство. В основном здесь женщины и дети. Все мужчины ушли. Сбежали в горы, чтобы посылать оттуда девочек, нашпигованных взрывчаткой. Вместо растяжек.

Они убивают всех, даже кур.

Тревис бродит посреди всего этого с опущенной винтовкой. Когда дело сделано и в долине устанавливается новая, еще более безусловная тишина, его обойма остается полной. В итоге семеро из взвода мертвы: их разорвало на столько кусочков, что их никак нельзя собрать вместе. Никто теперь не знает, где теперь что.

– Кажется, это Крюса, – говорит кто-то, подняв с земли руку.

– Откуда знаешь? – говорит кто-то еще.

– Да палец пахнет мандой.

Смех. Кто-то хнычет в углу хижины. Кричит петух. Вызвать вертолет они не могут. У них уже несколько недель нет ни радио, ни радиста. А если бы и был, Большой К, наверное, его бы сжег, потому что теперь они недосягаемы для какого бы то ни было командования. Сегодняшний день их изменит, Тревис это знает. Скоро у каждого из них будет волк, как у Большого К, все они станут как один. Оно надвигается на них, это неизбежное безумие. Тогда Тревис решает, пока все ищут останки своих товарищей, что позволит Большому К сделать это, когда настанет время. Позволит Большому К порезать ему руку, потому что на самом деле неважно, какие на его теле символы. Он никогда таким не станет. Потому что он – уже кое-что другое.

«Я кое-что другое», – думает он.

Они перевязывают раненых, как могут. И уходят дальше перед закатом, оставляя лишь дымящуюся дыру. Большой К ведет за собой, освещая путь факелом.

Они разбивают лагерь на хребте, куда не достигают джунгли, и только ночное небо ярче окружающей их темноты. Они лежат на спине и с интересом глядят наверх. Текс раньше говорил, что мир – как сарай в ночи, где кто-то прострелил в крыше миллион дыр, а каждая звезда – это дыра, сквозь которую сочится свет. Тревису это всегда нравилось, потому что так появлялась надежда, что существует некий другой мир, помимо этого, где свет преобладал над тьмой. «Но теперь Текс мертв, – думает он, – взорван четырнадцатилетней девочкой с бомбой в щели». Они используют слова вроде «манда» или «щель», говоря о девочке, думая о ней, как о существе без сердца, разума и души, чтобы когда-нибудь снова иметь возможность быть с женщиной и доверять ей, не ожидая, что она убьет их, когда их тела соприкоснутся.

Тревис останавливается. «Слова – не оружие», – думает он. Его мать говорила так много слов, и среди них было даже слово «любовь». Но он чувствовал ее любовь лишь единственный раз, когда слова не имели значения, по крайней мере из ее уст. «Музыка», – думает он. Музыка – это все, что важно. Он закрывает глаза и пытается вспомнить музыку, ее мягкие ритмы и то, как они терялись в следах друг друга и в тенях, но слышит и видит только кричащую гуковскую девочку и внезапный взрыв, разрывающий ее, будто сладкую вату, красную и липкую, и последовавшее за этим безмолвие.

Большой К. встает. В свете костра он кажется еще выше и чернее. Он говорит всем, что нужно делать теперь, когда они, каждый из них, преодолели точку невозврата, что теперь они не просто воинское подразделение с каким-то номером. Он поднимает обрубок руки, которая некогда принадлежала Крюсу, и целует ее, а потом бросает в костер.

– Мы изменились, братья, – говорит он, и остальные соглашаются. – Время пришло, – говорит Большой К.

«Во множестве миров отсюда, – думает Тревис, глядя на звезды чуть позднее этим же вечером, после того, как горячий нож Большого К порезал его руку. – На той стороне неба, где вместо темноты свет. Вот где сейчас та музыка».

Утром они спускаются с хребта. Тревис оглядывается назад, где между деревьев проступает деревня, а над ней – столб черного дыма. Она напоминает ему что-то, но сейчас рано, а солнце уже палит, и он не может больше думать о том мире и каков тот из себя.

V. Путь крови

Пятница

17 октября