Читаем В долине солнца полностью

Она сбрасывает одеяло – найденное в мусорном баке накануне – и бредет среди осыпающихся могил в густеющей тьме. В ее теле нет тепла, несмотря на вечерний зной, и она идет в куртке, сунув руки в карманы. Стряхивает с себя остатки дневного сна. Перед склепами горят поминальные свечи, капая воском на выцветший мрамор. Она представляет себе лежащие внутри кости – мирно покоящиеся на полках, где о них заботятся. Где-то на этом кладбище, знает она, находится могила человека, который фотографировал проституток и выцарапывал им лица. Она не помнит его имени. Она опускает глаза на свои руки и видит первые слабые трещины у себя на перепонках между пальцами: ее уже царапала собственная чудовищная кровь. Она не кормилась с тех пор, как покинула Миссисипи. После того дальнобойщика. На вкус он оказался противный. С тех пор она не была…

настоящей

…голодной.

Она огибает угол и видит группу ребятишек – двух мальчиков и девочку. У мальчиков – длинные неопрятные волосы и бороды, девочка – полуголая и вся в синяках. Они теснятся на узкой тропинке между двумя склепами. Они связывают друг другу руки резиновыми трубками и втыкают в кожу иголки. Над ними высится огромный ангел из белого мрамора, расправив крылья и скрывая их в своей вытянутой тени. Головы у ангела нет.

Она отводит глаза, испытывая отвращение от их запаха – от вони нужды.

Она перелезает через стену и идет по Эрсулайнс-авеню, потом по Шартр. Медленно обходит по кругу Джексон-сквер, где медиумы разбили палатки со своими столами, хрустальными шарами и картами Таро. Она задерживается там, где белобородый старик играет на стеклянных чашах с водой. На его столе горят свечи, озаряя чаши медово-золотистым сиянием. Ей нравится его музыка – высокая, изящная. Ее звучание напоминает ей о чем-то неопределимом – о женском голосе, возможно, принадлежавшем ее матери. Как бы то ни было, это человеческое ощущение, а большинство всего человеческого ее покинуло.

Как и он.

Хотя он человеком не был, ее бледный, но да – он тоже ее покинул.

Она поворачивается спиной к сердцу Французского квартала и замечает дверь лавки. У нее в руках сигарета, на ней – грязные, потрепанные джинсы и футболка Led Zeppelin под джинсовой курткой. Здесь не потребуется много времени, чтобы кто-то – какой-нибудь студент, бармен, уличный музыкант с трубой – предложил ей закурить. Сегодня это пианист в фетровой шляпе, который собирался на концерт в баре, где он играет где-то в углу, пока посетители ждут своих столиков. От него пахнет дешевым одеколоном. Когда он предлагает ей огонь, она берется пальцами за его запястье. Ее желудок качается, как барка в беспокойном море. Кровь приливает. Сердце колотится. Но она все же мешкает.

«Я брожу по городу, как крыса в стенах, – думает она. – Как паук в самом темном углу».

Души странствующих по барам и кабакам перед рассветом – потеряны и забыты. Никто по ним не скучает.

«Я съела однажды священника в Саванне, Джорджия, – вспоминает она. – На Рождество 1954 года. Заманила его к реке, подальше от его Библии и Бога. Прикоснулась к нему, и он узрел во мне вечную истину».

Теперь она смотрит в тусклые карие глаза пианиста, на его светлый загривок, откуда она будет пить, на горящую спичку у него между пальцев. Вспоминает лицо мальчика, которого ее бледный оставил на подушке в горном отеле, и остекленевшие глаза того же цвета, что и у пианиста, и такие же рассеянные. Так странно вспоминать это сейчас – ведь с тех пор минуло столько лет. Она слышит голос бледного – «Любовь не наш удел, Руби, только кровь» – и позволяет пианисту убрать руку. Он отступает, но не достает пяткой черной туфли до края тротуара и заваливается назад. Роняет горящую спичку и, шикнув от боли, облизывает большой палец, после чего уходит по улице, медленно вспоминая, что у него выступление в каком-то ресторане и ему необходимо туда явиться.

Она прислоняется к кованому забору, ограждающему задний двор собора Святого Людовика – там, где возвышается высокая статуя Христа с распростертыми объятиями, – когда мимо проносятся парень с девушкой. Девушка бежит быстрее, стараясь оставаться впереди. Рю чует мускусный запах, который они оставляют после себя. Он – солдат в военной форме, девушка – в короткой синей юбке. Без сомнения, он пишет ей письма, а она на них не отвечает. Девушке лет восемнадцать-девятнадцать. В полуквартале, на углу Сент-Энн-стрит, девушка оборачивается и кладет ладонь ему на грудь, останавливая его. Там, на потрескавшемся тротуаре, разыгрывается ссора. По брусчатке тянутся их длинные тени.

Час уже поздний, и Французский квартал опустел – только несколько полуночников бродят по улицам в теплых кругах света фонарей.

Ссора становится все громче.

Девушка выплескивает оскорбление.

Затем раздается треск пощечины, когда рука солдата ударяется о мягкую плоть.