— Когда ты стал таким, как он?

Ретт выглядел так, словно не понял моего вопроса. Он был так сосредоточен на состоянии Лоутонов, что больше ничего не видел. Как будто я его терял. Как будто брата, которого я знал, больше не было.

— Кто? Папа? Я всегда был таким, как папа. Вот почему я заслуживаю то, что принадлежит ему. То, что по праву принадлежит ему.

Он гордился этим. Гордился тем, что похож на этого человека. Это не имело для меня никакого смысла. Зачем кому-то этого хотеть?

— Раньше ты таким не был, — возразил я, пытаясь понять, осталась ли еще хоть какая-то часть брата, которого я любил с детства.

Он закатил глаза, швырнул мяч в стену и дал ему упасть.

— Как скажешь, Гуннер. Просто будь ублюдком, каким ты и являешься, и заставь нас отдать это дерьмо в суд. Мы так и сделаем. Мы не позволим этому ублюдку победить. Это неправильно. Это так не делается. И ты это знаешь. Ты знаешь, что правильно.

Он извергал то, что слышал от своего отца. То, во что он верил. Они не сказали ему правду. Его отец хранил эту тайну, но теперь я её знал. Мать позаботилась о том, чтобы дать мне все необходимое для победы. Я не хотел, чтобы деньги взяли верх. Я хотел, чтобы из этого что-то получилось. То, как Лоутоны сидели на них годами, используя их как трофей, чтобы сделать их могущественными и важными, вызывало у меня отвращение. Особенно живя в доме, где ко мне относятся так, будто я ни хрена не стою. Теперь эти деньги были моими, и я все изменю. Загородных клубов и котильонов больше не будет.

Уже нет.

— Ты меня слушаешь? — Усмехнулся Ретт. — Мы возьмем тебя в суд и вычистим. Таков наш план. Не связывайся с нами.

Я не знал, кем он считал «нас», но наша мать не хотела, чтобы они победили. У меня была полная власть, и я не волновался.

— Суда не будет, — просто сказал я.

Он засмеялся и ухмыльнулся, как идиот.

— Да, черт возьми, будет. Папа уничтожит тебя.

Если бы я был великодушным человеком, я бы ушел и позволил ему думать все, что он хочет. Но я не был. Я был семнадцатилетним парнем, с которым эта семья всю мою жизнь разговаривала свысока и пинала ногами. Так что утереть нос моему брату было правильным поступком, как бы больно это ни было.

— Учитывая то, что твой отец был ублюдком и в его жилах не течет кровь Лоутонов, это может быть небольшим препятствием. Но удачи с этим и все такое.

Я не стал дожидаться его ответа. Я повернулся и пошел прочь, только одна — ладно, может быть, обе — мои руки оттолкнули его на выходе.

Проходя мимо двери в кабинет, куда меня никогда не пускали в детстве и даже сейчас, я остановился и, не постучав, распахнул дверь. Человек, которого я ненавидел больше всех на свете, уставился на меня с яростным выражением лица.

— Не входи в мой кабинет без предупреждения или без приглашения, — прорычал он.

На этот раз я закатил глаза и подошел, чтобы сесть на край его стола.

— Учитывая то, что это все мое, а ты даже не Лоутон, я думаю, что сделаю все, что захочу.

Если глаза могут выпучиться из головы, пока они не окажутся на грани того, чтобы выскочить, то его глаза так и сделали. И я рассмеялся. Потому что это было действительно самое смешное дерьмо, которое я когда-либо видел.

— Я вызову полицию, — предупредил он.

Я потянулся к его телефону и протянул ему.

— Пожалуйста, сделай это дорогой Папочка. Пожалуйста, черт возьми, сделай это.

Мне нужно было преодолеть собственное прошлое

ГЛАВА 45

УИЛЛА

Я слышала, как Нонна говорила по телефону со своей подругой в Нэшвилле, штат Теннесси. Каждое слово. Какая-то часть меня понимала, что я должна начать паковать чемоданы прямо сейчас, но небольшая надежда, за которую я цеплялась, удерживала меня от этого. Этот телефонный звонок означал, что я ухожу. Стены были тонкими, и я знала, о чем идет речь.

Нонна пыталась устроить меня в женскую католическую школу, где работала ее подруга. Судя по всему, я буду жить с ее подругой и убирать ее дом, чтобы заплатить за мою комнату и питание. Это было не так плохо, как исправительный центр, но это было где-то еще, где я буду одна.

Может быть, мне суждено было остаться одной. Жизнь забрала все отношения, которые я лелеяла, и вырвала их у меня. Я становилась жесткой. На этот раз даже слез не было.

Мне не придется прощаться с Гуннером. Она уже потребовала, чтобы я не разговаривала и не связывалась с ним. Если я ослушаюсь, меня отошлют еще быстрее. Нонна считала, что мы делали что-то не правильное, а я не могла сказать ей правду. Это был секрет Гуннера, я не могла делиться им. Я буду защищать его и его тайну, как только смогу. Это не убьет меня. Я пережила гораздо худшее.

Я встала, подошла к шкафу и начала снимать одежду одну за другой и складывать ее. Вещи, которые, как я думала, мне не понадобятся, я оставляла здесь. Мне больше негде было их оставить. Нонна была разочарована во мне, но она не прогоняла меня навсегда. Она удерживала меня от ошибок моей матери. Она этого не сказала, но я все равно поняла.