Кто придумал такую эпитафию? Уж конечно, не мои родители. Что она должна была означать, и почему при виде этих слов я так странно себя почувствовала? На меня обрушилась гигантская волна воспоминаний, казалось бы, совершенно с этими словами не связанных, но жужжавших, точно пчелиный рой. Как ни странно, исходили эти воспоминания из сливного отверстия в раковине, и я тут же вспомнила и свою детскую спальню, и свою полку с игрушками, и свою кроватку с высокими бортиками, и свою любимую ночную рубашку, розовую, с рисунком в виде маленьких синих птичек. А у Конрада были пижамы, черные с желтым кантом. И он часто рассказывал мне перед сном всякие страшные истории. Я вспомнила, как он при этом нарочно освещал свое лицо карманным фонариком, держа его под самым подбородком, и от этого его пухлые щеки казались странно впалыми и пугающими, словно он превратился в упыря.

Я вспомнила, как родители, проводя время с гостями, говорили: Сегодня тебя Конрад спать уложит. Это ведь хорошо, правда? И прибавляли, обращаясь к кому-то другому: Они так чудесно ладят, Конрад так ласков с малышкой.

А потом Конрад как раз и начинал рассказывать мне страшные истории, полные разнообразных чудовищ – огров, демонов, призраков. Будь хорошей девочкой, а то придет Од-Гугги. А шаги, которые ты слышала, это Дверовой, пробиравшийся под землей по краю угольного пласта. И, разумеется, всегда мог появиться мистер Смолфейс, способный просочиться даже в самую узенькую водопроводную трубу и в любой момент выглянуть из унитаза или из раковины, ибо всегда пребывал в поисках пищи. Но все же вечера в обществе Конрада были для меня, должно быть, поистине драгоценными. Я помню, какое возбуждение меня охватывало, когда пора было ложиться спать, и как стучало и трепетало мое сердечко, когда мой старший брат спрашивал: Как сильно ты меня любишь, Бекс? И я кричала: Очень сильно! Вот так! Вот так! – и широко раскидывала руки в стороны.

Увлеченная воспоминаниями, я не сразу заметила, что Эрик Скунс бросает на меня гневные взгляды. Он, конечно, всегда меня недолюбливал, но в тот день я прямо-таки физически ощущала его ненависть. Интересно, с чего бы это? Насколько я знала, религиозным фанатизмом он не отличался. Я заставила себя не смотреть на мемориал и сосредоточиться на проповеди.

Капеллан как раз провозгласил первый гимн: «Когда Рыцарь завоевал свои шпоры», и я уставилась в книгу псалмов, но слова так и плясали у меня перед глазами. Рядом со мной Персиммон и Споуд беззвучно повторяли слова псалма, но по их хитрым физиономиям было нетрудно догадаться, что поют они некую неканоническую, а возможно, и неприличную его версию. Я снова попыталась сосредоточиться, но у меня было такое ощущение, словно на голову мне вот-вот рухнет потолок. И те слова с банки «Золотой сироп» уже успели выпустить на волю пчелиный рой.

Постарайся быть сильной, твердила я себе. Всего и выдержать-то нужно полчаса. Ты это сможешь, если все время будешь смотреть на страницу с гимном, а не на тот цветной витраж. Я попыталась вздохнуть поглубже, но грудь моя была точно свивальником стянута. Больше всего мне хотелось куда-нибудь сесть, но этот чертов псалом, похоже, был бесконечным. Сколько же там строф? – в ужасе подумала я и, невольно подняв глаза, снова посмотрела в сторону витража. И точно под витражом увидела его – в дальнем конце своего ряда. Он был ярко освещен солнцем, и волосы его так и сияли, а в стеклах очков отражалась алая роза Тюдоров…

Да, это был он, тот самый мальчик, которого я видела в свой первый день работы в школе; тот самый блондин со значком префекта. Он смотрел на меня, опутанный паутиной солнечных лучей, просачивавшихся сквозь витраж, посвященный моему брату, и улыбался, словно говоря: Ну, и как же сильно ты меня любишь, Бекс?

И я не выдержала: резким движением прижала ко рту ладонь и выбежала из школьной Часовни как раз в тот момент, когда в позолоченном солнцем воздухе звучали последние строки торжественного гимна.

Глава седьмая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 28 апреля 1989 года