Оглянулся в поисках обратной дороги и увидел тысячи горящих глаз на вытянутых мордах. Армия крыс обступила со всех сторон и готовилась к победоносной атаке, оттесняя к страшной черноте. Не сдерживая воплей и рыданий, он подпрыгнул и ухватился руками за край светящегося отверстия, и тут же крысы облепили ноги. Подтягиваясь, он попытался втиснуться в свет, но дыра была безнадежно узкой. Каким-то фантастическим способом он умудрился затолкать в неё голову и плечи, думая о том, что если попытается выбраться обратно, голова, безусловно, оторвётся. Повисшие на ногах крысы объедали лодыжки. Вопя он продолжал лезть, чувствуя как шершавые стены обдирают кожу на плечах и лице. Ослепляющий свет бил в глаза и был настолько неприемлемым и страшным, насколько неприемлемой и страшной может быть только жизнь. Стены впились в рёбра, каждое движение сопровождалось титанической болью. Так, наверное, чувствует себя змея, выползая из кожи. Скользя в собственной крови, он, зажмурившись, дёргался, стараясь отвоевать у тесноты место для себя.

Внезапно голова повисла в воздухе, и он почувствовал как ноги, до этого болтающиеся, успокоились на полу дыры. Пролез! Протиснулся сквозь верблюжье ушко! Он давно забыл, открыты у него глаза или нет – всепожирающий яркий свет не отступал даже перед веками. Пытаясь вытащить из-под себя руки, ощупать свет, определить, есть ли вокруг что-либо твёрдое, он понял, что грудь прочно придавила ладони, а плечи застряли в стенках дыры. Не хватало дыхания, он попытался вдохнуть и едва не потерял сознание, вдох отозвался болью в стиснутых рёбрах. Вглядываясь в белизну, он постепенно начал различать очертания болезненно светлой театральной сцены. Задыхаясь, мелко втягивая воздух и щурясь от въедливого света, почувствовал толчок, дыра отторгала его, вытеснив плечи. Свет плотный, как туман, не позволял разглядеть, что там внизу: дно или бездна. На сцену вышла смуглая девочка в неприхотливой накидке из тюля. Она закружилась свободно и легко, словно состояла из воздуха. Казалось, она парит над сценой, попирая ногами туман из света. Беззаботно и счастливо смеясь, она вроде бы не обращала на врача внимания, но он знал, чувствовал: та видит и, более того – знает о его страданиях.

– Кто ты? – сипнул Сергей Карлович и ощутил новый толчок, высунувший его почти по пояс. Освобождённые руки нащупали пустоту вокруг. Мысль, внезапная и безумная, опьянила – вдруг он смотрит не вниз, а вверх? Вдруг девочка танцует над ним? Но та, улыбаясь, закончила незамысловатый танец под неслышимый аккомпанемент и произнесла:

– Я Ича. Я здесь танцую. Пойдёшь к нам?

Свет ворвался в голову, наполняя её собой. Повиснув на животе, врач больше не мог дышать. Слова девочки доносились гулко, сквозь пелену. Да и сама девочка пропала вместе со сценой. Предчувствие конца совпало с привнесённым облегчением. Последний толчок выплюнул его из стены и, падая в громаду пустоты и света, с мыслью: «Свободен!», он закричал. И удивился своему голосу. Свет ошеломил, раздавил, распластал и раздвинулся, разворачиваясь до размеров космоса. Голос далёкий, но громкий, зябко прошелестел мимо:

– Поздравляю. У вас мальчик…

37

Шурик уныло взирал на невысокий холмик, обложенный дёрном. Кочка и всё. Даже креста не поставили, как и зэкам. Тот, что хоронил под берёзой, хотя бы догадался топор в ствол воткнуть, обозначить как-то. Могила вызывала невесёлые ассоциации, уж больно походила на ту, недалеко от шалаша. Ямка. Плечо ныло. Сашка нащупал небольшую опухоль там, где коснулась рука Спортсмена. Было бы зеркало – посмотреть! Попросить кого-нибудь глянуть? Ну их, опять со своими шуточками. Из-за пустяковой царапины, мол, нюни распустил. Всё-то он делает не так. На отправление опоздал, болел с похмелья, гранатами не вовремя кидаться начал, на дежурстве уснул. Одно положительное – бандита убил, да и то перетрусил больше положенного. Шурик печально терзал гитару, и та вторила заунывными переливами: «А мне ковер пушистый на диван, цветного телевизора экран, из радио…»

А у избушки ситуация обострилась. Балагур вслушивался, но успевал уделять внимание расшифровке найденных «писем», что-то помечая в блокноте. Угрюмый Командир восседал на ступеньках, подсчитывая оставшиеся боеприпасы и провиант. Маруся ела консервированную курицу, запивала пивом. Молчун, видимо, начитавшись Ленина, продолжал критиковать власть:

– Думаю, настало время услышать кое-какие объяснения?

– Чего тебе объяснять? – Иван внутренне подготовился к спору.

– Как быть дальше? Связи у нас нет, еды кот наплакал, трупики имеются. Некоторые оживают и на людей кидаются.